Природа по Достоевскому - демоническая сущность или гимн Богу?

Алексеев Вячеслав

Вселенная, в которой живет человек, была создана Богом, а поэтому наш мир незримо несет в себе отблеск Божьей славы. В Средние века и в Новое время многие теологи и ученые пользовались метафорой двух Книг: утверждалось, что о Боге нам свидетельствуют Библия и Книга Природы - структура Вселенной и существ ее населяющих. Попытки увидеть в фактах природы бытие Бога обычно обозначают термином "естественная, или натуральная теология". Текстуальное основание для нее - известное место из Послания апостола Павла к Римлянам: "Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира чрез рассматривание творений видимы" (Рим.1:20).

В художественном мире Достоевского тема благости и красоты природы занимает совершенно особое место, а сама природа и более конкретно - земля наделяются статусом священного существа, свидетельствующего человеку о бытии Бога. Именно это переживание сакральности природы было для Достоевского одной из опор в его борьбе с религиозными сомнениями.

Но прежде чем рассмотреть такой аргумент, свидетельствующий о бытии Бога, я хотел бы оговориться: далеко не все в природе безгрешно и прекрасно. Жесток и аморален не один только человек, грехопадение Адама поразило также природу, и об этом прямо свидетельствует библейский сюжет о проклятии земли за грех Адама: "проклята земля за тебя" (Быт.3:17).

Усматривать в природе одну благость можно лишь при поверхностном, пейзажном отношении к ней. Ее демонический аспект отчетливо чувствовал итальянский поэт-пессимист Джакомо Леопарди. Одно время он был приверженцем учения Жана-Жака Руссо и его идеи об изначально доброй основе человека и природы, но позднее разглядел в ней холодность и враждебность к человеку. Поэт остро переживал бессилие человека перед лицом могущественных природных сил, как это было при гибели Помпеи. И если в ранней лирике Леопарди еще присутствует мотив возможной гармонии между человеком и природой, то позднее в его дневниковых записях побеждает образ "природы-мачехи".

Леопарди ясно ощущал мимолетность красоты существ, населяющих природу, например красоты цветка. Он видел в природе вражду, брутальное стремление одних организмов пожрать или вытеснить другие. В своем "Дневнике размышлений" он пишет, что цветущий сад является местом гораздо более печальным, чем кладбище. Ведь даже растения затеняют и подавляют друг друга. Далее он развивает трогательную идею человеческого братства, союза людей против сил жестокой природы.

Другой пессимист - немецкий философ Артур Шопенгауэр - также ужасался жестокости и равнодушию природы, усматривая в ней лишь одну бессмысленно-вечную волю к жизни.

Природа как демоническая сущность

Природа способна вызывать самые разнообразные эмоции, начиная от ужаса и кончая восхищением. И сначала я хотел бы остановиться на темных, инфернальных сторонах природы, описание которых также можно найти в текстах Достоевского.


Прежде всего, обращу внимание на ауру депрессии и уныния, которая нередко сопровождает описания природы у Достоевского. Викентий Вересаев в книге "Живая жизнь" (1910) по этому поводу пишет:
"Живою тяжестью давят читателя его туманы, сумраки и моросящие дожди. Мрачная, отъединенная тоска заполняет душу. И вместе с Достоевским начинаешь любить эту тоску какою-то особенною, болезненною любовью. В душе художника вечная, беспросветная осень...

Высших животных почти нет вокруг героев Достоевского. Зато в невероятном количестве встают перед нами всякого рода низшие животные, гады и пресмыкающиеся, наиболее дисгармоничные, наибольший ужас и отвращение вселяющие человеку. Тарантулы, скорпионы, фаланги и пауки, пауки без числа. Они непрерывно снятся и представляются чуть ли не всем героям Достоевского без исключения" (Вересаев В. Живая жизнь. М., 1991, с. 3, 6).


М.В.Добужинский. Иллюстрация к повести Ф.Достоевского "Белые ночи" (1923 г.)

Достоевский испытывал пристрастие к изображению мрачного ландшафта города Петербург, города-призрака. В связи с этим можно вспомнить одно весьма характерное место из второго романа писателя "Двойник":
"Наконец, серый осенний день, мутный и грязный, так сердито и с такою кислой гримасою заглянул к нему сквозь тусклое окно в комнату, что господин Голядкин никаким уже образом не мог более сомневаться, что он находится не в тридесятом царстве каком-нибудь, а в городе Петербурге, в столице, в Шестилавочной улице, в четвертом этаже одного весьма большого, капитального дома, в собственной квартире своей".
Вересаев также замечает, что при описании грустных, болезненных сторон природы Достоевский обычно обнаруживает точность и разнообразие слов. Что же касается красот природы, то здесь писатель как бы теряет свою силу. Но даже в этой ипостаси красота природы часто оказывается чуждым человеку явлением. Характерным примером может служить переживание Раскольникова, созерцающего пейзаж с Николаевского моста, - "необъяснимым холодом веяло на него всегда от этой великолепной панорамы".

Выкидышем в мире природы ощущает себя Ипполит Терентьев ("Идиот") - юноша, умирающий от чахотки. Близкое по содержанию ощущение переживает князь Лев Мышкин. Это случилось с ним в первый год его пребывания в Швейцарии:

"Пред ним было блистающее небо, внизу - озеро, кругом - горизонт, светлый и бесконечный. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что же это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга; каждая "маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива"; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и все знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит: один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш. О, он, конечно, не мог говорить тогда этими словами и высказать свой вопрос; он мучился глухо и немо; но теперь ему казалось, что он все это говорил и тогда; все эти самые слова, и что про эту "мушку" Ипполит взял у него самого, из его тогдашних слов и слез. Он был в этом уверен, и его сердце билось почему-то от этой мысли..."
Такое невеселое чувство отчужденности от природы у некоторых героев Достоевского в иные минуты доходит до отчаяния, до ощущения того, что природа вообще мертва, безразлична к человеку или даже глубоко враждебна ему. Среди скучной публицистики Достоевского из "Дневника писателя" относительно того, что "Константинополь должен быть наш", можно обнаружить настоящие шедевры, например рассказ "Кроткая", опубликованный в 1876 году.


Кадр из фильма Эллы Архангельской "Клетка", снятого по мотивам фантастической повести Ф.М.Достоевского "Кроткая"

Герой рассказа - бывший офицер, которого исключили из полка за то, что он отказался драться на дуэли. Он утверждал, что отказался сделать это потому, что не хотел подчиниться тирании офицерского собрания. Но похоже сам он не очень уверен в этом и подозревает, что отказался просто по причине трусости. Позднее он занялся ростовщичеством.

Однажды он повстречался с бедной девушкой, сиротой, живущей на попечении теток, - с Кроткой. Он делает ей предложение, и Кроткая соглашается, поскольку готова идти куда угодно лишь бы не слушать постоянные попреки своих теток. Герой рассказа любит ее, но для него любить, как и для многих других героев Достоевского, означает тиранствовать и мучить. Его издевательства доводят Кроткую до того, что она однажды подставляет револьвер к его голове в момент, когда он якобы спит. Он выдерживает угрозу выстрела, доказывая тем самым себе, что он не трус. Кроткая не решается выстрелить и вскоре заболевает. Герой рассказа уже готов возродиться к любви. Приняв решение покаяться перед Кроткой, он спешит домой, но опаздывает всего на пять минут - она, прижав к груди образ Богородицы, выбрасывается из окна. И только в этот момент герой рассказа понял, кого он потерял, и именно это стало причиной его полного отчуждения от мира людей и мира природы:

"Косность! О, природа! Люди на земле одни, - вот беда! "Есть ли в поле жив человек?" - кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается. Говорят, солнце живит вселенную. Взойдет солнце и - посмотрите на него, разве оно не мертвец? Всё мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание - вот земля! (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1976, ноябрь, рассказ "Кроткая" / Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т.24. Л., 1982, с.350).


М.В.Добужинский. Экскаватор. Из альбома "Петроград в 1921 году" (1923 г.)

Природа в глазах отдельных героев Достоевского иногда вообще принимает вид откровенно демонической реальности. В этом смысле характерно видение природы смертельно больным Ипполитом Терентьевым ("Идиот"). В своей исповеди он передает свои впечатления о картине Ганса Гольбейна "Мертвый Христос", на которой предельно натуралистично изображен труп Спасителя после снятия Его с креста:
"Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, - в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное Существо - такое Существо, Которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа! Картиною этою как будто именно выражается это понятие о темной, наглой и бессмысленно-вечной силе, которой все подчинено, и передается вам невольно... Мне как будто казалось временами, что я вижу, в какой-то странной и невозможной форме, эту бесконечную силу, это глухое, темное и немое существо. Я помню, что кто-то будто бы повел меня за руку, со свечкой в руках, показал мне какого-то огромного и отвратительного тарантула и стал уверять меня, что это - то самое темное, глухое и всесильное существо и смеялся над моим негодованием... Нельзя оставаться в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы. Это привидение меня унизило. Я не в силах подчиняться темной силе, принимающей вид тарантула".
Инфернальное видение природы, где возможны бессмысленная жизнь, бессмысленные страдания и бессмысленная смерть, присутствует в мироощущении Алексея Кириллова ("Бесы"). Его проект покончить жизнь самоубийством основан не только на мотиве преодоления страха смерти и желании стать Богом, но и на мучительном понимании того, что природа не пощадила Христа и умертвила Его. Непосредственно перед самоубийством он сообщает Петру Верховенскому:
"Слушай, - остановился Кириллов, неподвижным, исступленным взглядом смотря пред собой. - Слушай большую идею: был на земле один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: "Будешь сегодня со мною в раю". Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправдывалось сказанное. Слушай: Этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека - одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?"
Вообще-то Христа распяли злые люди, а не природа. Тем не менее Ипполитом Терентьевым и Алексеем Кирилловым обвинение бросается именно ей. В природе в самом деле много зла, но вполне оправдан и иной взгляд на нее, а именно усмотрение в природе гармонии и благости, отблеска божественности, сохранившейся в природе, несмотря на ее пораженность грехом. При этом мистик способен усмотреть в природе именно творение Божие, поющее согласный гимн Своему Творцу, отсвет того мира, который был до грехопадения человека. Способность усматривать в природе сакральное существо была свойственна многим христианским мистикам. Одним из них был сам Достоевский.

Но здесь есть некоторая проблема. Дело в том, что, например, некоторые поучения героя Достоевского - праведника Зосимы, ощущаются как слащаво-сентиментальные. Такой точки зрения придерживались многие русские философы и критики. Константин Леонтьев в письме Василию Розанову от 13 апреля 1891 года вообще назвал стиль бесед Зосимы "фальшивым" (Буданова Н.Ф. Достоевский и Константин Леонтьев // Достоевский: Материалы и исследования. №12, Л., 1991, с.212), а Лев Шестов назвал поучения старца Зосимы "безжизненными" и "деревянными" (Шестов Л. На весах Иова // Шестов Л. Соч. в 2-х томах. Т.1. М., 1993, с.94). Это, однако, не означает, что аргумент Достоевского вообще не состоятелен.

Природа как гимн Богу

Праведники Достоевского переживают любовь не только к людям, но и ко всем живым существам, населяющим Вселенную. Ощущение святости, сакральности природы переживает святой странник Макар Иванович Долгорукий ("Подросток"). Очистивший свое сердце от греха, он воспринимает природу как целостность, полную добра и красоты. Однажды, ночуя в поле с другим странником, он увидел окружающий мир таким:
"Все есть тайна, друг, во всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды все сонмом на небе блещут в ночи - все одна эта тайна, одинаковая... Восклонился я, милый, главой, обвел кругом взор и вздохнул: красота везде неизреченная! Тихо все, воздух легкий; травка растет - расти, травка Божия, птичка поет - пой, птичка Божия, ребеночек у женщины на руках пискнул - Господь с тобой, маленький человечек, расти на счастье, младенчик! И вот точно я в первый раз тогда, с самой жизни моей, все сие в себе заключил... Склонился я опять, заснул таково легко. Хорошо на свете, милый!.. А что тайна, то оно тем даже и лучше; страшно оно сердцу и дивно; и страх сей к веселию сердца: "Все в Тебе, Господи, и я сам в Тебе, и приими меня!" Не ропщи, вьюнош: тем еще прекраснее оно, что тайна".

Клод Лоррен. Пейзаж с Ацисом и Галатеей, 1657 г.

Хотя вокруг в мире много зла, праведники Достоевского усматривают в природе именно добро и переживают благодатные эмоции. Я сошлюсь на слова князя Льва Мышкина:

"Неужели в самом деле можно быть несчастным? О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его? О, я только не могу высказать... а сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божию зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят".
Этот мотив благостного отношения к природе у Достоевского наиболее ясно присутствует в "Житии в Бозе преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы", составленном Алешой Карамазовым. В поучениях старца Зосимы можно встретить его рассказ о встрече с юношей-крестьянином, очарованным природой. Я приведу этот фрагмент из романа почти полностью:
"В юности моей, давно уже, чуть не сорок лет тому, ходили мы с отцом Анфимом по всей Руси, собирая на монастырь подаяние, и заночевали раз на большой реке судоходной, на берегу, с рыбаками, а вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин, лет уже восемнадцати на вид, поспешал он к своему месту назавтра купеческую барку бечевою тянуть. И вижу я, смотрит он пред собой умиленно и ясно. Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас, слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, все тихо, благолепно, все Богу молится.

И не спим мы только оба, я да юноша этот, и разговорились мы о красе мира сего Божьего и о великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума, тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами, и, вижу я, разгорелось сердце милого юноши. Поведал он мне, что лес любит, птичек лесных; был он птицелов, каждый их свист понимал, каждую птичку приманить умел; лучше того как в лесу ничего я, говорит, не знаю, да и все хорошо.

"Истинно, - отвечаю ему, все хорошо и великолепно, потому что все истина. Посмотри, - говорю ему, - на коня, животное великое, близ человека стоящее, али на вола, его питающего и работающего ему, понурого и задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость, какая доверчивость и какая красота в его лике. Трогательно даже это и знать, что на нем нет никакого греха, ибо все совершенно, все кроме человека безгрешно, и с ними Христос еще раньше нашего". - "Да неужто", - спрашивает юноша, - и у них Христос?" - "Как же может быть иначе, - говорю ему, - ибо для всех Слово, все создание и вся тварь, каждый листик устремляется к Слову, Богу славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие"".


Сергий Радонежский и медведь, рукопись XVIII в.

Далее отец Зосима, по-видимому, изложил юноше известный сюжет из "Жития преподобного Сергия Радонежского", к келье которого являлся медведь и которого святой кормил хлебом из рук.
"И умилился юноша на то, что отошел, вреда не сделав, и что и с ним Христос. "Ах, как, говорит, это хорошо, как все Божие хорошо и чудесно!" Сидит, задумался, тихо и сладко. Вижу, что понял. И заснул он подле меня сном легким, безгрешным. Благослови Господь юность! И помолился я тут за него сам, отходя ко сну. Господи, пошли мир и свет Твоим людям!"
Старец Зосима учит любви к природе и ко всем ее существам:
"Любите все создание Божие, и целое и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать все далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им Бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли Божией. Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя - увы, почти всяк из нас!"
В рукописных заметках к роману "Братья Карамазовы" присутствуют следующие слова: "Люби животных, растения, будешь любить - и тайну Божию узришь в них" (Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т.15. Л., 1976, с.244).


Джотто ди Бондоне. Проповедь птицам

В мире старца Зосимы, как можно было заметить выше, присутствует любовное и духовное отношение не только к людям, но и к животным, к земле и ко всей природе в целом. При этом старец Зосима проповедует не только любовь к природе, но также покаяние перед ее существами. Он вспоминает своего умиравшего брата Маркела, который просил прощения даже у птиц:
"Птички Божии, птички радостные, простите и вы меня, потому что и пред вами я согрешил". Этого уж никто тогда у нас не мог понять, а он от радости плачет: "Да, говорит, была такая Божия слава кругом меня: птички, деревья, луга, небеса, один я жил в позоре, один все бесчестил, а красы и славы не приметил вовсе"".
Сам старец Зосима подобно своему брату Маркелу тоже готов просить прощения даже у птиц:
"Юноша брат мой у птичек прощения просил: оно как бы и бессмысленно, а ведь правда, ибо все как океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь - в другом конце мира отдается. Пусть безумие у птичек прощения просить, но ведь и птичкам было бы легче, и ребенку, и всякому животному около тебя, если бы ты сам был благолепнее, чем ты есть теперь, хоть на одну каплю да было бы. Все как океан, говорю вам. Тогда и птичкам стал бы молиться, всецелою любовию мучимый, как бы в восторге каком, и молить, чтоб и они грех твой отпустили тебе. Восторгом же сим дорожи, как бы ни казался он людям бессмысленным".
Замечу, что праведники обнаруживают в природе невидимое обычному взгляду поклонение своему Творцу и мольбу к Нему. Подобный визионерский взгляд на природу можно обнаружить у некоторых других русских православных мистиков. Так, у анонимного автора "Откровенных рассказов странника духовному своему отцу" присутствует следующее наблюдение:
"Когда при этом я начинал молиться сердцем, все окружающее меня представлялось мне в восхитительном виде: деревья, травы, птицы, земля, воздух, свет - все как будто говорило мне, что существуют для человека, свидетельствуют любовь Божию к человеку и все молится, все воспевает славу Богу" (Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. Париж, 1989, с.43).
Эти мысли старца Зосимы о том, что Христос был с животными прежде, чем с нами, а также то, что природа и существа ее населяющие невидимо молятся Христу, способны вызвать понятные сомнения. Теология природы вообще до сих пор плохо разработана в нашей Церкви. В принципе, визионерские прозрения Достоевского по поводу природы могут быть оценены в качестве уклонения в язычество, и определенная опасность здесь, конечно, есть.

Такие оценки во многом состоятельны, но это никак не отменяет того, что природа прекрасна и несет в себе отблеск славы Божией. Иван Карамазов вовсе не случайно называет старца Зосиму "Pater Seraphicus". Именно так в католической традиции называют Св.Франциска Ассизского. Поучения старца Зосимы действительно невольно вызывают в памяти проповедь Св.Франциска, обращенную к птицам, а также его "Солнечный гимн", в котором святой возносит хвалу Богу за всю природу, в том числе за "мать-землю" (Ветловская В.Е. Pater Seraphicus // Достоевский: Материалы и исследования. №5, Л., 1983, с.164).

Заключение

Что ж, Достоевский видел в природе оба начала - и темное и светлое. Был ли этот его взгляд уникальным? Нет. Вспомним чудовищную паучиху Шелоб и, скажем, прекрасную и добрую дочь реки Золотинку из романа "Властелин колец". Обе они - часть природы вселенной Толкина - писателя XX века.

То же самое мы видим и в "Теогонии" Гесиода - автора VII в. до Р.Хр. Мифологическую вселенную древних греков населяют не только прекрасные Музы, олицетворявшие законы красоты и гармонии, действующие в мире, но и Ехидна, Химера, Лернейская гидра и другие чудовища, известные нам с детства. То есть, наличие двух противоположных начал в природе люди заметили еще в глубокой древности.

Позднее эту двойственность природы замечали многие проницательные философы и поэты. В "Диалогах о естественной религии" британский философ Дэвид Юм устами одного из героев - Филона - высказывается так:

"Взгляните на Вселенную! Какое неизмеримое обилие существ одушевленных и организованных, чувствующих и действующих! Вы восхищаетесь этим чудесным разнообразием, этой плодовитостью? Но присмотритесь ближе к живым существам... Как они враждебны и пагубны по отношению друг к другу! Как они неспособны создать собственное счастье! Какое презрение и отвращение внушают они наблюдателю! Все это вызывает у нас лишь идею о слепой природе, оплодотворенной великим животворящим началом и рождающей из своих недр искалеченных и недоношенных детей с полным безразличием и без всякой материнской заботы о них".

В заключение добавлю, что двойственен и венец природы - человек. Грех и божественное начало глубоко переплетены в его существе, делая нашу жизнь поистине трагической. Исследованию этой трагедии и посвятил свое творчество Федор Достоевский.




Христианское чтение

Настоящий документ размещен на сайте RussianLutheran.org с согласия автора. Документ нельзя распространять без разрешения автора.