Поклонение природе и Матери-Земле в творчестве Достоевского

Алексеев Вячеслав

Вселенная, в которой живет человек, была создана Богом, а поэтому наш мир незримо несет в себе отблеск Божьей славы. В Средние века и в Новое время многие теологи и ученые пользовались метафорой двух Книг: утверждалось, что о Боге нам свидетельствуют Библия и Книга Природы - структура Вселенной и существ ее населяющих. Попытки увидеть в фактах природы бытие Бога обычно обозначают термином "естественная, или натуральная теология". Текстуальное основание для нее - известное место из Послания апостола Павла к Римлянам: "Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира чрез рассматривание творений видимы" (Рим.1:20).

В художественном мире Достоевского тема благости и красоты природы занимает совершенно особое место, а сама природа и более конкретно - земля наделяются статусом священного существа, свидетельствующего человеку о бытии Бога. Именно это переживание сакральности природы было для Достоевского одной из опор в его борьбе с религиозными сомнениями.

Но прежде чем рассмотреть такой аргумент, свидетельствующий о бытии Бога, я хотел бы оговориться: далеко не все в природе безгрешно и прекрасно. Жесток и аморален не один только человек, грехопадение Адама поразило также природу, и об этом прямо свидетельствует библейский сюжет о проклятии земли за грех Адама: "проклята земля за тебя" (Быт.3:17).

В связи с этим усматривать сегодня в природе одну благость можно лишь при поверхностном, пейзажном отношении к ней. Не нужно даже особо напрягаться, чтобы обнаружить за фасадом красоты природы весьма неприглядные вещи - жесткую конкуренцию, поедание хищниками своих жертв, паразитизм, неизбежную смерть, болезни и стихийные бедствия, Именно поэтому отчасти оправдано восприятие природы, свойственное немецкому философу-пессимисту Артуру Шопенгауэру, который ужасался жестокости и равнодушию природы. Он усматривал в ней лишь одну бессмысленно-вечную волю к жизни.

Природа способна вызывать самые разнообразные эмоции, начиная от ужаса и кончая восхищением. И сначала я хотел бы остановиться на темных, инфернальных сторонах природы, описание которых также можно найти в текстах Достоевского.

Прежде всего, обращу внимание на ауру депрессии и уныния, которая нередко сопровождает описания природы у Достоевского. Викентий Вересаев в книге "Живая жизнь" (1910) по этому поводу пишет:

"Живою тяжестью давят читателя его туманы, сумраки и моросящие дожди. Мрачная, отъединенная тоска заполняет душу. И вместе с Достоевским начинаешь любить эту тоску какою-то особенною, болезненною любовью. В душе художника вечная, беспросветная осень...

Высших животных почти нет вокруг героев Достоевского. Зато в невероятном количестве встают перед нами всякого рода низшие животные, гады и пресмыкающиеся, наиболее дисгармоничные, наибольший ужас и отвращение вселяющие человеку тарантулы, скорпионы, фаланги и пауки, пауки без числа. Они непрерывно снятся и представляются чуть ли не всем героям Достоевского" (Вересаев В. Живая жизнь. М., 1991, с. 3, 6).

Достоевский испытывал пристрастие к изображению мрачного ландшафта города Петербург, города-призрака. В связи с этим можно вспомнить одно весьма характерное место из второго романа писателя "Двойник":
"Наконец, серый осенний день, мутный и грязный, так сердито и с такою кислой гримасою заглянул к нему сквозь тусклое окно, что господин Голядкин никаким уже образом не мог более сомневаться, что он находится не в тридесятом царстве, каком-нибудь, а в городе Петербурге, в столице, в Шестилавочной улице, в четвертом этаже одного весьма большого капитального дома, в собственной квартире своей".
Вересаев также замечает, что при описании грустных, болезненных сторон природы Достоевский обычно обнаруживает точность и разнообразие слов. Что же касается красот природы, то здесь писатель как бы теряет свою силу. Но даже в этой ипостаси красота природы часто оказывается чуждым человеку явлением. Характерным примером может служить переживание Раскольникова, созерцающего пейзаж с Николаевского моста, - "неизъяснимым холодом веяло на него от этой великолепной панорамы".

Выкидышем в мире природы ощущает себя также Ипполит Терентьев ("Идиот") - юноша, умирающий от чахотки. Близкое по содержанию ощущение переживает князь Лев Мышкин. Это случилось с ним в первый год его пребывания в Швейцарии:

"Перед ним было блистающее небо, внизу - озеро, кругом - горизонт, светлый и бесконечный. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что ж это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга, каждая "маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива"; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и все знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит: один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш. О, он, конечно, не мог говорить тогда этими словами и высказать свой вопрос; он мучился глухо и немо; но теперь ему казалось, что он все это говорил и тогда; все эти самые слова, и что про эту "мушку" Ипполит взял у него самого, из его тогдашних слов и слез. Он был в этом уверен, и его сердце билось почему-то от этой мысли..."
Такое невеселое чувство отчужденности от природы у некоторых героев Достоевского в иные минуты доходит до отчаяния, до ощущения того, что природа вообще мертва, безразлична к человеку или даже глубоко враждебна ему. Среди скучной публицистики Достоевского из "Дневника писателя" относительно того, что "Константинополь должен быть наш", можно обнаружить настоящие шедевры, например рассказ "Кроткая", опубликованный в 1876 году.

В центре повествования - знакомая фигура Подпольного человека, героя ранней послекаторжной новеллы Достоевского "Записки из подполья". Герой рассказа "Кроткая" - бывший офицер, которого исключили из полка за то, что он отказался драться на дуэли. Он утверждал, что отказался сделать это потому, что не хотел подчиниться тирании офицерского собрания. Но похоже сам он не очень уверен в этом и подозревает, что отказался просто по причине трусости. Позднее он занялся ростовщичеством.

Однажды он повстречался с бедной девушкой, сиротой, живущей на попечении теток, - с Кроткой. Он делает ей предложение, и Кроткая соглашается, поскольку готова идти куда угодно лишь бы не слушать постоянные попреки своих теток. Герой рассказа любит ее, но для него любить, как и для многих других героев Достоевского, означает тиранствовать и мучить. Его издевательства доводят Кроткую до того, что она однажды подставляет револьвер к его голове в момент, когда он якобы спит. Он выдерживает угрозу выстрела, доказывая тем самым себе, что он не трус. Кроткая не решается выстрелить и вскоре заболевает. Герой рассказа уже готов возродиться к любви. Приняв решение покаяться перед Кроткой, он спешит домой, но опаздывает всего на пять минут - она, прижав к груди образ Богородицы, выбрасывается из окна. И только в этот момент герой рассказа понял, кого он потерял, и именно это стало причиной его полного отчуждения от мира людей и мира природы:

"Косность! О, природа! Люди на земле одни - вот беда! "Есть ли в поле жив человек?" - кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается. Говорят, солнце живит вселенную. Взойдет солнце и - посмотрите на него, разве оно не мертвец? Всё мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание - вот земля! (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1976, ноябрь, рассказ "Кроткая" // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т.24. Л., 1982, с.350).
Природа в глазах некоторых героев Достоевского иногда вообще принимает вид откровенно демонической реальности. В этом смысле характерно видение природы смертельно больным Ипполитом Терентьевым ("Идиот"). В своей исповеди он передает свои впечатления о картине Ганса Гольбейна "Мертвый Христос", на которой предельно натуралистично изображен труп Спасителя после снятия Его с креста:
"Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, - в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное Существо - такое Существо, Которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа! Картиною этою как будто именно выражается это понятие о темной, наглой и бессмысленно-вечной силе, которой все подчинено, и передается вам невольно... Мне как будто казалось временами, что я вижу, в какой-то странной и невозможной форме, эту бесконечную силу, это глухое, темное и немое существо. Я помню, что кто-то будто бы повел меня за руку, со свечкой в руках, показал мне какого-то огромного и отвратительного тарантула и стал уверять меня, что это - то самое темное, глухое всесильное существо и смеялся над моим негодованием... Нельзя оставаться в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы. Это приведение меня унизило. Я не в силах подчиняться темной силе, принимающей вид тарантула".
Инфернальное видение природы, где возможны бессмысленная жизнь, бессмысленные страдания и бессмысленная смерть, присутствует и в мироощущении Алексея Кириллова ("Бесы"). Его проект покончить жизнь самоубийством основан не только на мотиве преодоления страха смерти и желания стать Богом, но также на мучительном понимании того, что природа не пощадила Христа и умертвила Его. Непосредственно перед самоубийством он сообщает Петьке Верховенскому:
"Слушай, - остановился Кириллов, неподвижным, исступленным взглядом смотря пред собой. - Слушай большую идею: был на земле один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: "Будешь сегодня со мной в раю". Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения, не оправдалось сказанное. Слушай: Этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека - одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить, отвечай, если ты человек?"
Вообще-то Христа распяли злые люди, а не природа, тем не менее Ипполитом Терентьевым и Алексеем Кирилловым обвинение бросается именно ей. В природе в самом деле много зла, тем не менее, вполне оправдан также иной взгляд на нее, а именно усмотрение в природе гармонии и благости, отблеска божественности, сохранившейся в природе, несмотря на ее пораженность грехом. При этом мистик способен усмотреть в природе именно творение Божие, поющее согласный гимн Своему Творцу, отсвет того мира, который был до грехопадения человека. Способность усматривать в природе сакральное существо была свойственна многим христианским мистикам, и одним из таких мистиков был сам Достоевский.

Но здесь есть некая проблема. Дело в том, что, например, некоторые поучения героя Достоевского - праведника Зосимы, ощущаются как слащаво-сентиментальные. Такой точки зрения придерживались многие русские философы и критики. Константин Леонтьев в письме Василию Розанову от 13 апреля 1891 года вообще назвал стиль бесед Зосимы "фальшивым" (Буданова Н.Ф. Достоевский и Константин Леонтьев // Достоевский: Материалы и исследования. №12, Л., 1991, с.212), а Лев Шестов назвал поучения старца Зосимы "безжизненными" и "деревянными" (Шестов Л. На весах Иова // Шестов Л. Соч. в 2-х томах. Т.1. М., 1993, с.94). Это, однако, не означает, что аргумент Достоевского вообще несостоятелен.

Природа как гимн Богу

Праведники Достоевского переживают любовь не только к людям, но и ко всем живым существам, населяющим Вселенную. Ощущение святости, сакральности природы переживает святой странник Макар Иванович Долгорукий ("Подросток"). Очистивший свое сердце от греха, он воспринимает природу как целостность, полную добра и красоты. Однажды, ночуя в поле с другим странником, он увидел окружающий мир таким:
"Все есть тайна, друг. Во всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды все сонмом на небе блещут в ночи - все одна эта тайна, одинаковая. Восклонился я, милый, главой, обвел кругом взор и вздохнул. Красота везде неизреченная! Тихо все, воздух легкий; травка растет - расти травка Божия, птичка поет - пой, птичка Божия, ребеночек у женщины на руках пискнул - Господь с тобой, маленький человечек, расти на счастье, младенчик! И вот точно я в первый раз тогда в самой жизни моей все сие в себе заключил. Склонился я опять, заснул таково легко. Хорошо на свете, милый!.. А что тайна, то оно тем даже и лучше; страшно оно сердцу и дивно; и страх сей к веселию сердца: "Все к Тебе, Господи, и я сам в Тебе, и прими меня! Не ропщи, вьюнош: тем еще прекраснее оно, что тайна"".
И хотя вокруг в мире много зла, праведники Достоевского усматривают в природе именно добро и переживают благодатные эмоции. Я сошлюсь на слова князя Льва Мышкина:
"Неужели в самом деле можно быть несчастным? О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его? О, я только не могу высказать... А сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божию зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят".
Этот мотив благостного отношения к природе у Достоевского наиболее ясно присутствует в "Житии в Бозе преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы", составленном Алешой Карамазовым. В поучениях старца Зосимы можно встретить его рассказ о встрече с юношей-крестьянином, очарованным природой. Я приведу этот фрагмент из романа почти полностью:
"В юности моей, давно уже, чуть не сорок лет тому, ходили мы с отцом Анфимом по всей Руси, собирая на монастырь подаяние, и заночевали раз на большой реке судоходной, на берегу, с рыбаками, а вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин, лет уже восемнадцати на вид, поспешал он к своему месту назавтра купеческую барку бечевою тянуть. И вижу я, смотрит он пред собой умиленно и ясно. Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас, слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, все тихо, благолепно, все Богу молится.

И не спим мы только оба, я да юноша этот, и разговорились мы о красе мира этого Божьего и о великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка-то, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума, тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами, и, вижу я, разгорелось сердце милого юноши. Поведал он мне, что лес любит, птичек лесных; был он птицелов, каждый их свист понимал, каждую птичку приманить умел; лучше того как в лесу ничего я, говорит, не знаю, да и все хорошо.

"Истинно, - отвечаю ему, все хорошо и великолепно", потому что все истина. Посмотри, - говорю ему, - на коня, животное великое, близ человека стоящее, али на вола, его питающего и работающего ему, понурого и задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость, какая доверчивость и какая красота в его лике. Трогательно даже и это знать, что на нем нет никакого греха, ибо все совершенно, все кроме человека безгрешно, и с ними Христос еще раньше нашего". - "Да неужто", - спрашивает юноша, - и у них Христос?" - "Как же может быть иначе, - говорю я ему, - ибо для всех слово, все создание и вся тварь, каждый листик устремляется к слову, Богу славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие"".

Далее отец Зосима, по-видимому, изложил юноше известный сюжет из "Жития преподобного Сергия Радонежского", к келье которого являлся медведь и которого святой кормил хлебом из рук.
"И умилился юноша на то, что отошел и вреда не сделал и что и с ним Христос. "Ах, как, говорит, это хорошо, как все Божие хорошо и чудесно!" Сидит, задумался, тихо и сладко. Вижу, что понял. И заснул он подле меня сном детским, безгрешным. Благослови Господь юность! И помолился я тут за него сам, отходя ко сну. Господи, пошли мир и свет своим людям".
Старец Зосима также учит любви к природе и ко всем ее существам:
"Любите все создание Божие, и целое и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать все далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им Бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли Божией. Человек не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней".
В рукописных заметках к роману "Братья Карамазовы" присутствуют следующие слова: "Люби животных, растения, будешь любить - и тайну Божию узришь в них" (Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т.15. Л., 1976, с.244).

В мире старца Зосимы, как можно было заметить выше, присутствует любовное и духовное отношение не только к людям, но и к животным, к земле и ко всей природе в целом. При этом старец Зосима проповедует не только любовь к природе, но также покаяние перед ее существами. Он вспоминает своего умиравшего брата Маркела, который просил прощения даже у птиц:

"Птички Божии, птички радостные, простите и вы меня, потому что и перед вами я согрешил". Этого уж никто тогда у нас не мог понять, а он от радости плачет: "Да, говорит, была такая Божия слава кругом меня: птички, деревья, луга, небеса, один я жил в позоре, один все бесчестил, а красы и славы не приметил вовсе"".
Сам старец Зосима подобно своему брату Маркелу тоже готов просить прощения даже у птиц:
"Юноша брат мой у птичек прощения просил: оно как бы и бессмысленно, а ведь правда, ибо все как океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь, в другом конце мира отдается. Пусть безумие у птичек прощения просить, но ведь и птичкам было бы легче, и ребенку, и всякому животному около тебя, если бы ты сам был благолепнее, чем ты есть теперь, хоть на одну каплю да было бы. Все как океан, говорю вам. Тогда и птичкам стал бы молиться, всецело любовью мучимый, как бы в восторге каком, и молить, чтоб и они грех твой отпустили тебе. Восторгом же сим дорожи, как бы ни казался он людям бессмысленным".
Замечу, что праведники обнаруживают в природе невидимое обычному взгляду поклонение своему Творцу и мольбу к Нему. Подобный визионерский взгляд на природу можно обнаружить у некоторых других русских православных мистиков. Так, у анонимного автора "Откровенных рассказов странника духовному своему отцу" присутствует следующее наблюдение:
"Когда я начинал молиться сердцем, все окружающее меня представлялось мне в восхитительном виде: древа, травы, птицы, земля, воздух, свет, все как будто говорило мне, что существуют для человека, свидетельствуют любовь Божию к человеку и все молится, все воспевает славу Богу" (Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. Париж, 1989, с.43).
Эти мысли старца Зосимы о том, что Христос был с животными прежде, чем с нами, а также то, что природа и существа ее населяющие невидимо молятся Христу, способны вызвать понятные сомнения. Теология природы вообще до сих пор плохо разработана в нашей Церкви. В принципе, визионерские прозрения Достоевского из воспоминаний старца Зосимы по поводу природы могут быть оценены в качестве уклонения в язычество, и определенная опасность здесь, конечно, есть.

Такие оценки во многом состоятельны, но это никак не отменяет того, что природа прекрасна и несет в себе отблеск славы Божией. Иван Карамазов вовсе не случайно называет старца Зосиму "Pater Seraphicus". Именно так в католической традиции называют Св.Франциска Ассизского. В связи с приведенными выше поучениями старца Зосимы невольно вспоминается проповедь Св.Франциска, обращенная к птицам, а также его "Солнечный гимн", в котором святой возносит хвалу Богу за всю природу, в том числе за "мать-землю" (Ветловская В.Е. Pater Seraphicus // Достоевский: Материалы и исследования. №5, Л., 1983, с.164).

Почитание Матери-Земли в творчестве Достоевского

Заветным мотивом творчества Достоевского является видение писателем сакральности не только природы в целом, но и такой ее стихии как земля. Совершив зло, человек согласно Достоевскому становится преступником не только перед людьми, но и перед землей.

Эту истину Достоевский вкладывает, в частности, в уста Сони Мармеладовой ("Преступление и наказание"). Узнав от Родиона Раскольникова о том, что он убил старуху-процентщицу и Лизавету, Соня умоляет его попросить прощения у людей, но прежде всего поцеловать землю, которую он осквернил своим преступлением. С таким же требованием обращается к Николаю Ставрогину Иван Шатов ("Бесы"): "Целуйте землю, облейте слезами, просите прощения!",- вскричал он, схватывая его за плечо. Странно, однако, что ни Соня, ни Шатов не просят прежде совершить самое главное, а именно покаяться в грехе перед Богом.

В романе "Подросток" святой странник Макар Иванович Долгорукий также воспевает единение человека с землей. По его утверждению тому, кто возвращается к ней, Бог отпускает грехи. Восстановив свои связи с землей, человек как бы обретает безгрешность и возвращается в потерянный рай. Мотив поклонения Матери-Земле с особой силой присутствует в последнем романе Достоевского "Братья Карамазовы" в поучениях старца Зосимы:

"Знай меру, знай сроки, научись сему. В уединении же оставаясь, молись. Люби повергаться на землю и лобызать ее. Землю целуй и неустанно, ненасытимо люби, всех люби, все люби, ищи восторга и исступления сего. Омочи землю слезами радости и люби сии слезы твои. Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар Божий, великий, да и не многим достается, а избранным".
Умирая, старец сначала обращается с молитвой к Богу, а затем целует землю, этим самым как бы соединяя небесное и земное:
"Он вдруг почувствовал как бы сильнейшую боль в груди, побледнел и крепко прижал руки к сердцу. Все тогда встали с мест своих и устремились к нему; но он, хоть и страдающий, но все еще с улыбкой взирая на них, тихо опустился с кресел на пол и стал на колени, затем склонился лицом ниц к земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и молясь, тихо и радостно отдал душу Богу".
Замечу, что далее в главе "Кана Галилейская" Алеша Карамазов, переживая религиозное озарение, обращается не к Богу, а падает на землю, целует ее и клянется любить ее вечно:
"Он не остановился и на крылечке, но быстро сошел вниз. Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита до горизонта двоился еще неясный Млечный Путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю. Белые башни и золотые главы собора сверкали на яхонтовом небе. Осенние роскошные цветы в клумбах около дома заснули до утра. Тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною... Алеша стоял, смотрел и вдруг как подкошенный повергся на землю.

Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков. "Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои..." - прозвенело в душе его. О чем плакал он? О, он плакал в восторге даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны. И "не стыдился исступления сего". Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров Божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, "соприкасаясь мирам иным". Простить хотелось ему всех и за все и просить прощения, о! не себе, а за всех, за все и за вся, а "за меня и другие просят", - прозвенело опять в душе его. Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его - и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты".

Алеша, таким образом, обращается не к Небу, а исступленно целует Землю. Позднее он в связи с этим сможет сказать: "Кто-то посетил мою душу в тот час". Но при этом, как это ни странно, он вообще не употребляет здесь слова "Бог".

Природа и Мать Сыра Земля в романе "Бесы"

Тема поклонения Матери-Земле отчетливо присутствует в романе "Бесы". Почитание земли проповедует здесь юродивая Марья Тимофеевна Лебядкина - Хромоножка. В связи с этим особенно интересно, что она рассказывает Шатову о своем пребывании в монастыре и встрече с монахиней, осужденной за ересь:
"А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: "Богородица что есть, как мнишь?" - "Великая мать, упование рода человеческого". - "Так, говорит, Богородица - великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключена радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная - радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество". Запало мне тогда это слово. Стала я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю целовать, сама целую и плачу. И вот я тебе скажу, Шатушка: ничего-то нет в этих слезах дурного; и хотя бы и горя у тебя никакого не было, все равно слезы твои от одной радости побегут. Сам слезы бегут, это верно. Уйду я, бывало, на берег к озеру: с одной стороны наш монастырь, а с другой - наша Острая гора, так и зовут ее горой Острою. Взойду я на эту гору, обращусь я лицом к востоку, припаду к земле, плачу, плачу и не помню, сколько времени плачу, и не помню я тогда и не знаю я тогда ничего".
В данном отрывке новым, интересным и даже шокирующим является попытка отождествления Богородицы с "матерью сырой землей". И вовсе не случайно, что эта мысль высказывается "старицей", осужденной за ересь. Но даже эта мысль далеко не самая радикальная из тех, которые Достоевский посмел вложить в уста Хромоножки. "Природа и Бог одно есть" - говорит она, высказывая тем самым чисто пантеистическое суждение.

Говоря о мотивах язычества в романе "Бесы" стоит вспомнить слова Петьки Верховенского о революции, которые он использует в беседе с Николаем Ставрогиным после визита к "нашим", то есть к заговорщикам: "Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам..." Упоминание о "старых богах" - это, конечно, метафора, но я так и не понял, почему Достоевский использовал здесь именно эту метафору.

Мать-Земля - очень древняя мифологема, идущая из первобытного мышления. И она периодически возрождается. В качестве современного примера можно указать на близкую к мышлению New Age идею английского химика и биолога Джеймса Лавлока, который в книге "Гея: Новый взгляд на жизнь на Земле" ("Gaia: a New Look at Life on Earth", 1979) оценил Землю в качестве живого, сознающего себя существа.

Что было источником поклонения Матери-Земле и природе в романах Достоевского?

Пророчества старицы, пересказанные Хромоножкой, мягко говоря, плохо соответствуют ортодоксальному православию. Дмитрий Мережковский справедливо называл их антихристианской идеей (Мережковский Д.С. Лев Толстой и Достоевский // Мережковский Д.С. Полн. собр. соч. Т.12, М., 1914, с.18). Я напомню, что старица сообщила Хромоножке, что Богородица есть Мать Сыра Земля. Но это по сути языческая, а не христианская мысль.

Был ли согласен сам Достоевский с пророчествами старицы из монастыря? По-видимому, отчасти, да. Но где почерпнул писатель столь странные идеи и как он совмещал их с христианством?

Источником поклонения природе и Матери-Земле в творчестве Достоевского могла быть утопия Жан-Жака Руссо, прославлявшего "добродетельного дикаря", находящегося в гармонии с природой. Такого же рода мотив присутствовал и у немецких романтиков, например у Фридриха Шиллера, которого Достоевский очень любил. Не случайно Дмитрий Карамазов сочувственно цитирует балладу Фридриха Шиллера "Элевзинский праздник":

"Чтоб из низости душою
Мог подняться человек
С древней матерью-землею
Он вступил в союз навек".

На эти источники почитания земли у Достоевского указывает и Вячеслав Иванов (Иванов В. По звездам. СПб., 1909, с.80-82). Следует, однако, иметь в виду, что представление о Матери-Земле является очень древней, дохристианской мифологемой. Несмотря на то, что прошло много веков, в XIX веке она еще сохранилась в народной поэзии. И в ней можно обнаружить не только мотив поклонения земле, но и покаяния перед ней ("Ух как каялся молодец сырой земле...") (Демин В.Н. Тайны русского народа. М., 1997, с.463).

Православие испытало сильное влияние язычества, особенно в крестьянской среде. Земля с древних времен у всех народов называлась матерью и наделялась божественными атрибутами. С тех пор от ее почитания осталось очень мало, почти ничего. Тем не менее, в XIX веке, когда еще существовало крестьянство, почитание земли проявлялось в разнообразных народных легендах и обрядах. Классик русской этнографии Сергей Максимов в книге "Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила" описывает целый набор поверий, связанных с почитанием земли. Примером может служить обычай, покидая надолго Родину, брать с собой горсть земли (Максимов С.В. Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила. Кемерово, 1991, с.326). Следует упомянуть также обычай целовать землю при переселении на новое место. Об этом обычае, кстати, писал сам Достоевский в своем журнале "Время" в статье, посвященной крестьянам-переселенцам.

Своеобразный пантеизм и мотив почитания земли можно обнаружить в энциклопедии народной религиозной поэзии - в Голубиной книге, с которой Достоевский, по-видимому, был знаком. В Голубиной книге Мать Сыра Земля жалуется Иисусу Христу на грехи, которыми ее оскверняют люди, и это перекликается со словами Сони Мармеладовой: она просит Раскольникова покаяться, поклониться земле и поцеловать ее. Добавлю, что в Голубиной книге присутствует отождествление Богородицы с Матерью Сырой Землей. На параллели такого рода обращал внимание Георгий Федотов (Федотов Г.П. Мать-Земля (к религиозной космологии русского народа) // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т.2. СПб., 1992, с.67). На параллели между Богородицей и Матерью Сырой Землей в свое время указывал православный советский теолог-неформал Феликс Карелин в работе "История первоначальных отношений человека и земли" (самиздат).

Стоит отметить, что отождествление в среде крестьянства Богородицы и Матери-Земли характерно не только для православного Востока, но и для католического Запада. Во многих древних католических церквах стоят статуи Богородицы черного цвета - по цвету земли. На древнерусских иконах Богородица часто изображается покрытой темным (темно-красным, темно-коричневым, черным) платком, и это тоже можно истолковать как пережиток культа матери-земли (Самосознание России).

Любопытно, что эти наивные народные полуязыческие верования в случае почитания Матери-Земли перекликаются с построениями крупнейших представителей русского религиозного ренессанса - со взглядами отца Сергия Булгакова и Вячеслава Иванова. Александр Зандер в книге "Тайна добра. Проблема добра в творчестве Достоевского" (Франкфурт-на-Майне, 1960, с.42-44) проводит параллели между пророчествами Хромоножки и поэзией двух крупных русских поэтов и философов - Владимира Соловьева и Вячеслава Иванова, в творчестве которых присутствует мотив поклонения земле. В связи с этим имеет смысл привести здесь стихотворение Владимира Соловьева "Земля-Владычица":

"Земля-владычица! К тебе чело склонил я,
И сквозь покров благоуханный твой
Родного сердца пламень ощутил я,
Услышал трепет жизни мировой.
В полуденных лучах такою негой жгучей
Сходила благодать сияющих небес,
И блеску тихому несли привет певучий
И вольная река, и многошумный лес.
И в явном таинстве вновь вижу сочетанье
Земной души со светом неземным,
И от огня любви житейское страданье
Уносится, как мимолетный дым".

Тема поклонения Матери-Земле присутствует в стихотворении Вячеслава Иванова "Перст" (Пустовойт П.Г. Христианская образность в романах Ф.М.Достоевского // Русская литература XIX века и христианство. М., 1997, с.89). Но список русских поэтов, в творчестве которых можно обнаружить мотив почитания земли, значительно шире. Здесь можно упомянуть "крестьянских поэтов" начала века и прежде всего Николая Клюева (Демин В.Н. Тайны русского народа. М., 1997, с.468).

Согласно Достоевскому, земля - это не только источник жизни, но и духовности. Очень характерны два его высказывания из "Дневника писателя":

"В земле, в почве есть нечто сакраментальное. Если хотите переродить человечество к лучшему, почти что из зверей поделать людей, то наделите их землею - и достигнете цели" (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1876, июль и август, статья "Земля и дети" // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т.23. Л., 1981, с.98).
И еще в "Дневнике писателя" Достоевский сообщает:
"Учитель мужика "в деле веры его" - это сама почва, это вся земля русская, что верования эти как бы рождаются вместе с ним и укрепляются в сердце его вместе с жизнью" (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1877, май-июнь, статья "Любители турок" // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т.25, Л., 1983, с.168).

Можно ли совместить "язычество" в романах Достоевского с христианством?

Как замечает Джованни Барсотти, в своем почитании земли Достоевский возвращается от христианства к мифу, от исторической религии - к язычеству (Барсотти Д. Достоевский. Христос - страсть жизни. М., 1999, с.141). Но это справедливо, скорее, для романа "Бесы". Что же касается последнего романа писателя - "Братьев Карамазовых", то здесь поклонение природе и Богу является более сбалансированным - падению на землю, целованию ее Алешей и его клятве любить землю все же предшествует сон-явь, где он оказался на свадьбе в Кане Галилейской у Христа.

Некоторые авторы утверждают, что Церковь считала грехом бросаться на землю ничком и "лежать на чреве" (Демин В.Н. Тайны русского народа. М., 1997, с.468). Но здесь с обвинением в адрес героев Достоевского, по-видимому, не стоит спешить. Так, в "Историческом описании Козельской Оптиной пустыни" присутствует рассказ о блаженной Дарьюшке, которая во время странствования целовала землю и благодарила Бога, создавшего эту землю (Фудель С.И. Наследство Достоевского. М., 1998, с.171).

Симптоматично, что патриарх русской этнографии Сергей Максимов в книге "Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила" причисляет Мать Землю Сыру вместе с такими стихиями как Царь-Огонь и Вода-Царица - не к "нечистой силе", а к "неведомой силе" (Максимов С.В. Крестная сила. Нечистая сила. Неведомая сила. Кемерово, 1991, с.325).

Обвинение в адрес Достоевского было бы вполне состоятельным, если бы он учил любить землю как единственный объект почитания. Однако в религиозном мире писателя земля и природа рассматриваются скорее как творение Божие. И все же Земля - это в определенной мере загадка для богословия, и многие русские философы были очень неравнодушны к этой теме. Отец Сергий Булгаков в книге "Свет Невечерний" (1917) поместил следующий гимн Земле:

"Великая матерь, земля сырая! В тебе мы родились, тобою кормимся, тебя осязаем ногами своими, в тебя возвращаемся. Дети земли, любите матерь свою, целуйте ее исступленно, обливайте ее слезами своими, орошайте потом, напояйте кровью, насыщайте ее костями своими! Ибо ничто не погибнет в ней, все хранит она в себе, немая и память мира, всему дает жизнь и плод. Кто не любит землю, не чувствует ее материнства, тот - раб и изгой, жалкий бунтовщик против матери, исчадие небытия. Мать земля! Из тебя родилась та плоть, которая соделалась ложеснами для воплотившегося Бога, из тебя взял Он пречистое Тело Свое! в тебе почил Он тридневен во гробе! Мать земля! Из тебя произрастают хлебный злак и виноградная лоза, коих плод в святейшем таинстве становится Телом и Кровью Христовыми, и к тебе возвращается эта святая плоть! Ты молчаливо хранишь в себе всю полноту и всю лепоту твари" (Булгаков С. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994, с.166).
Но можно ли будучи христианским писателем почитать природу? Гилберт Честертон в биографии Св.Франциска Ассизского заметил, что с приходом христианства природе больше не поклоняются, но зато ее теперь в полной мере можно любить.

Добавлю к этому лишь то, что некоторые христианские писатели, например, Джон Толкин, изображали природу как "одушевленное средоточие чар" и в связи с этим они также не вполне справедливо получали обвинения в неоязычестве (Колдекот С. Тайное пламя. Духовные взгляды Толкина. М., 2008, c.100-102).

Действие романов Достоевского обычно происходит в городе. Тем не менее, единение с Богом согласно Достоевскому не отрывает человека от других людей и от земли, напротив, укрепляет эти связи. В связи с этим есть смысл напомнить о утопии Сада, крестьянской общины, объединенной верой в Христа, которую писатель конструирует на страницах "Дневника писателя": "Человечество обновится в Саду и Садом выправится - вот формула", - пишет он (Достоевский Ф.М. Дневник писателя, 1876, июль и август, статья "Земля и дети" // Достоевский Ф.М. Полн. cобр. cоч. Т.23. 1981, с.98).

Разделение людей и земли есть по мнению Достоевского несомненный признак отъединения человека от Бога. И этот тезис звучит сегодня особенно актуально в связи с угрозой экологического кризиса, глубинный источник которого состоит в размывании христианских основ европейской культуры и нравственного отношения к природе. В этом смысле от романов Достоевского можно протянуть ниточку к построением современных христианских богословов, разрабатывающих тему экотеологии. Мы не должны принимать его утопию Сада, но должны вполне принять его почитание природы.



Христианское чтение

Настоящий документ размещен на сайте RussianLutheran.org с согласия автора. Документ нельзя распространять без разрешения автора.