ГЕРОИ И ГЕРОИЧЕСКОЕ ВЪ ИСТОРIИ

Публичныя бесѣды

Томаса Карлейля.

Переводъ съ англiйскаго

В.И.Яковенко

1898


Нѣсколько словъ о Т.Карлейлѣ

Томасъ Карлейль одинъ изъ наиболѣе читаемыхъ и почитаемыхъ авторовъ въ Англiи. Тэнъ говоритъ: спросите любого англичанина, кого у нихъ больше всего читаютъ, и всякiй отвѣтитъ вамъ - Карлейля. Хотя это было написано Тэномъ лѣтъ двадцать тому назадъ, однако, въ виду выходящихъ постоянно новыхъ и притомъ крайне дешевыхъ изданiй сочиненiй Карлейля, нужно думать, что они интересуютъ и молодое поколѣнiе англичанъ не менѣе, чѣмъ ихъ отцовъ. Но русская литература, чуткая вообще къ выдающимся явленiямъ умственной жизни Запада, какъ-то проглядѣла въ высшей степени своеобразную, колоссальную фигуру этого мыслителя-поэта. У насъ существуютъ лишь какiя-то отрывки изъ его сочиненiй: одинъ томъ "Французской революцiи", нѣсколько бiографическихъ очерковъ, собранныхъ въ книгѣ: "Историческiе и критическiе опыты", двѣ бесѣды изъ "Героевъ" (въ "Современникѣ") да нѣсколько компилятивныхъ журнальныхъ статей - вотъ и все. Будемъ думать, что на это были свои особыя причины, въ разсмотрѣнiе которыхъ входить здѣсь не мѣсто. Но вотъ что печально: благодаря невозможности познакомиться съ подлинными произведенiями Карлейля, большинство должно на вѣру принимать утвержденiя гг. Зотовыхъ, заявляющихъ, что Карлейль "по своимъ взглядамъ былъ консерваторъ", что "для большинства онъ былъ недосягаемъ", что онъ предпочиталъ китайщину, молча дѣлающую свое дѣло, болтливому парламентаризму и т.д. Профессоръ Карѣевъ, посвятивъ въ своей книгѣ "Сущность историческаго процесса и роль личности в исторiи" нѣсколько страницъ разбору взглядовъ Карлейля на героевъ и ихъ значенiе въ исторiи, также находитъ, что теорiя Карлейля - "по всей вѣроятности, уже послѣднее появленiе въ исторической философiи того "культа героевъ", образцы котораго мы находимъ въ миθѣ, эпосѣ и раннемъ бытописанiи", что его книга о "герояхъ" несомнѣнно представляетъ "переживанiе" древнихъ вѣрованiй, что она всего лишь сборникъ "небольшихъ диссертацiй", что въ ней нѣтъ "общей идеи" (?!), "основного принципа" (?!), что, наконецъ, ему, достопочтенному проф. Карѣеву, нечему поучиться въ смыслѣ пониманiя исторiи у великаго историка-художника Карлейля и т.д. За что такой суровый приговоръ? Дѣло въ томъ, говоритъ нашъ профессоръ, что основной взглядъ англiйскаго историка не выдержитъ простого прикосновенiя научной аргументацiи, что его "заявленiе" (даже не идея и не принцип, а просто - заявленiе) противорѣчитъ "современнымъ взглядамъ", что онъ не даетъ намъ "никакой общей формулы", тогда какъ, по мнѣнiю проф. Карѣева, необходимо на первый планъ поставить "отвлеченный вопросъ о героѣ" и "рѣшать его одними чисто логическими прiемами мысли". Проф. Карѣеву нужны "общiя формулы", "отвлеченный вопросъ", "логическiе прiемы", а генiальный англичанинъ ставитъ ни во что все это и ищетъ повсюду конкретной, реальной жизни и о ней только говоритъ. Превратить жизнь въ формулу... Да противъ этого именно онъ неутомимо, какъ истинный герой, и боролся впродолженiе пятидесяти лѣтъ, противъ этого и написаны всѣ его 36 томовъ! А проф. Карѣевъ вынимаетъ у нихъ душу и затѣмъ начинаетъ якобы "научный", по-просту сказать, педантически-безжизненный разборъ. Въ Англiи о Карлейлѣ, какъ историкѣ, думаютъ иначе. Джонъ Морлей находитъ, что онъ, отличаясь необычайной добросовѣстностью въ изученiи самыхъ ничтожныхъ фактовъ, относящихся къ интересующей его исторической личности, въ то-же время умѣетъ отличать существенное отъ несущественнаго, умѣетъ сосредоточить вниманiе читателя на первомъ,- что дается, надо правду сказать, очень немногимъ историкамъ. Джонъ Стюартъ Милль привѣтствовалъ въ "Лондонскомъ Обозрѣнiи" Карлейлеву "Исторiю французской революцiи", "какъ генiальное произведенiе, стоящее выше всѣхъ общепринятыхъ, рутинныхъ мнѣнiй" (проф. Карѣеву не мѣшало-бы на это обратить вниманiе). Гарнеттъ говоритъ, что эта книга составляетъ цѣлую эпоху въ исторической литературѣ, отъ которой литературные лѣтописцы будутъ вести свои лѣтоисчисленiя.

Предлагая вниманiю читателя "Героевъ" Карлейля, мы представляемъ ему самому судить, насколько высказанныя проф. Карѣевымъ сужденiя и вообще всякiя подобныя шаблонныя мѣрки примѣнимы къ одному изъ великихъ представителей нашего вѣка. Если-бы Карлейль примыкалъ къ какой-нибудь общеизвѣстной школѣ въ сферѣ мысли или партiи въ сферѣ общественныхъ дѣлъ, то мы считали-бы совершенно излишнимъ всякiя съ нашей стороны поясненiя: въ такомъ случаѣ книга говорила-бы сама за себя, а то, что въ ней осталось недосказаннымъ, уяснилось-бы, благодаря общему знакомству съ мiровоззрѣнiемъ, къ которому примыкаетъ авторъ ея. Но все это совершенно непримѣнимо къ Карлейлю; онъ единственный въ своемъ родѣ мыслитель; у него нѣтъ да и быть собственно не можетъ ни подражателей, ни продолжателей. Онъ излагаетъ свои мысли вовсе не путемъ логическихъ выкладокъ. Попробуйте отыскать у него большую посылку, малую посылку и заключенiе. Онъ мыслитъ образами. Онъ вовсе не заботится обставить свою мысль правильно построенными индукцiями и дедукцiями. Это смущаетъ многихъ, и академическiе логики находятъ, что Карлейль бѣденъ по части мысли. Впрочемъ, они готовы снисходительно допустить, что Карлейль возбуждаетъ много мыслей. Но не противорѣчатъ-ли они такимъ образомъ сами себѣ? Развѣ маломыслiе, съ какой-бы горячностью оно ни заявляло о себѣ, можетъ вообще возбуждать мысль? Затѣмъ, самыя эти мысли. Онѣ также поражаютъ въ первый моментъ читателя. Пятьдесятъ летъ тому назадъ онѣ казались дикими и странными также и англичанамъ. Съ большимъ трудомъ и послѣ долгихъ поисковъ Карлейль нашелъ издателя для перваго своего капитальнаго произведенiя "Sartor Resartus". Но истинная мысль, по вѣрному замѣчанiю самого Карлейля, рано или поздно всегда найдетъ себѣ доступъ къ искреннему сердцу человѣка. И "Sartor Resartus", а затѣмъ длинный рядъ другихъ его произведенiй проложили ему дорогу и его сочиненiя стали обычнымъ чтенiемъ англичанъ. Пусть русскiй читатель не теряетъ изъ виду этого факта. Почему мысли Карлейля кажутся странными, почему онѣ поражаютъ, и мы готовы признать ихъ анахронизмами? Потому, во-первыхъ, что онѣ принадлежатъ къ иному складу мiровоззрѣнiя, нежели господствующiй нынѣ; и потому, во-вторыхъ и главнѣйшимъ образомъ, что мы прикидываемъ къ нему свои излюбленные шаблоны. Но такъ какъ эти шаблоны обыкновенно слишкомъ малы и далеко не могутъ покрыть собою всего поля мысли Карлейля, то мы прилаживаемъ ихъ къ отдѣльнымъ отрывочнымъ положенiямъ и утвержденiямъ, и конечно получается нѣчто, на нашъ взглядъ, несообразное. Карлейль высмѣиваетъ "свободу и равенство"; онъ презрительно относится къ "баллотировочнымъ ящикамъ", "всеобщему голосованiю"; онъ высокомѣрно смотритъ на "толпу" и т.д. Но оставьте шаблоны и идите вмѣстѣ съ Карлейлемъ отъ его высмѣиванiя "свободъ и равенствъ", какъ эти послѣднiя обнаруживаются при данныхъ условiяхъ и въ данномъ случаѣ, отъ его презрѣнiя къ "баллотировочному ящику", какъ онъ дѣйствуетъ опять таки при данныхъ условiяхъ, отъ его высокомѣрiя къ "толпѣ", не какъ къ синониму человѣчества, а какъ выраженiю серединной пошлости, да, постарайтесь подняться вмѣстѣ съ нимъ по восходящей линiи его положительнаго вѣрованiя, тогда передъ вами раскроются безпредѣльные горизонты истинной "свободы и равенства", и вы убѣдитесь, что Карлейль отважно и по-истинѣ геройски ведетъ васъ въ обѣтованную страну "Царствiя Божiя" на землѣ. Вы убѣдитесь, что Карлейль питалъ глубокое недовольство существовавшимъ порядкомъ вещей, что по силѣ и глубинѣ своего протеста онъ примыкаетъ къ самымъ передовымъ людямъ и что при этомъ онъ представляетъ собою протестанта, отвергающаго всякiя сдѣлки и временныя преходящiя рѣшенiя больныхъ вопросовъ.

Въ Карлейлѣ невозможно отдѣлить человѣка отъ писателя и мыслителя. Онъ весь, со всей его "дикой" страстью отдался своему призванiю. Такiя цѣльныя натуры встрѣчаются крайне рѣдко, и обыкновенно это бываютъ люди глубоко религiозные. Цѣльность и есть прямое послѣдствiе религiозности. Мы говоримъ конечно не о догматикѣ. Замѣчателенъ внутреннiй переломъ, пережитый Карлейлемъ въ этомъ отношенiи. Онъ имѣлъ большое значенiе для всей его послѣдующей литературной дѣятельности, и потому мы скажемъ здѣсь о немъ нѣсколько словъ.

Честная и серьезная религiозность, не имѣющая ничего общаго съ обычнымъ пошлымъ святошествомъ, окружала Карлейля съ первыхъ дней его жизни.

Отецъ Карлейля, простой каменьщикъ, и мать его принадлежали къ одной изъ многочисленныхъ въ Англiи диссидентскихъ сектъ и желали, чтобы сынъ ихъ былъ священникомъ. Но онъ утерялъ вѣру "отцовъ своихъ" и отказался отъ мысли быть священникомъ. Съ какимъ трогательнымъ безпокойствомъ слѣдила бѣдная мать за внутреннимъ переломомъ, совершавшимся въ душѣ ея сына! Самъ Карлейль описалъ свои муки, свою борьбу и свою побѣду въ "Sartor Resartus", который во многихъ отношенiяхъ имѣетъ бiографическое значенiе. "Онъ переживалъ лихорадочныя пароксизмы сомнѣнiя. Его окружала громадная мрачная пустыня, населенная дикими чудовищами". Бываютъ-ли чудеса? - допрашивалъ онъ себя. На какой такой несомнѣнной очевидности держится религiозная вѣра и т.п.? И часто, въ молчаливыя безсонныя ночи, когда сердце погружалось еще въ большiй мракъ, чѣмъ небо и земля, онъ распростирался передъ Всевидящимъ и громко, страстно молилъ о ниспосланiи свѣта. Но послѣ долгихъ годовъ, послѣ длинной несказанной агонiи, вѣрующее сердце сдалось въ концѣ концовъ; оно погрузилось въ какой то заколдованный сонъ, въ страшный кошмаръ, оно впало въ невѣрiе. И подъ влiянiемъ этого дьявольскаго наважденiя онъ сталъ смотрѣть на прекрасный, живой Божiй мiръ, какъ на потускнѣлую, пустопорожнюю обитель смерти... Но таковъ удѣлъ человѣка. Искупительное страданiе необходимо. Мертвенная вѣра въ букву должна окончательно замереть, разсыпаться въ прахъ и развѣяться на всѣ четыре стороны, и тогда, высвобожденное изъ своего гроба, воспрянетъ живое чувство вѣры... Чистая и въ высшей степени глубокая нравственная природа Карлейля нуждалась именно въ религiозной вѣрѣ, такъ какъ онъ не раздѣлялъ философскихъ теорiй "прибылей и потерь" ни въ отвлеченномъ, ни въ практическомъ отношенiи. А между тѣмъ душевный мракъ сгущался все больше и больше, сомнѣнiе становилось все мучительнѣе и мучительнѣе. И онъ допрашивалъ себя: итакъ, никакого Бога не существуетъ? Или, въ лучшемъ случаѣ, это - Богъ отсутствующiй, Богъ, опочившiй въ первый субботнiй день, отстранившiйся отъ дѣлъ вселенной и лишь взирающiй на нее со стороны? А долгъ - это слово также не имѣетъ никакого значенiя? Это не небесный вѣстникъ, не руководящiй принципъ, а лживый земной фантомъ, созданiе желанiя и страха? А геройское вдохновенiе, называемое нами добродѣтелью, отвагой, всего лишь какая-то страсть, волненiе крови, выгодное для другихъ людей? Какъ ни были мучительны всѣ эти сомнѣнiя и терзанiя, Карлейль не шелъ ни на какiя сдѣлки и не примирился съ тѣмъ, что онъ призналъ ложью. Въ сущности онъ страстно искалъ истины, и долгъ, подъ который подкапывалось сомнѣнiе, руководилъ имъ. Самое мучительное чувство, говоритъ онъ дальше, есть сознанiе собственной немощности. Чувствовать себя всегда безсильнымъ - истинное несчастiе. И однако мы не можемъ имѣть яснаго представленiя о своей силѣ, пока не станемъ дѣйствовать, дѣлать. Какая громадная разница между смутной, колеблющейся способностью и опредѣленнымъ, рѣшительнымъ дѣйствiемъ! Наши поступки служатъ зеркаломъ, въ которомъ впервые отражаются дѣйствительныя очертанiя нашего духа. Извѣстное предписанiе: "познай самого себя", невозможное само по себѣ, получаетъ смыслъ и значенiе, если высказать его нѣсколько частнѣе: "познай, что ты можешь дѣлать". Такимъ образомъ безплодное созерцанiе, порождающее сомнѣнiе и муки, должно замѣниться живымъ дѣломъ, на какое способенъ человѣкъ. Эта мысль послужила поворотнымъ пунктомъ во внутренней жизни Карлейля; она-же наложила печать на всю его философiю и на все его общественное мiровоззрѣнiе. Дѣйствительно, во всѣхъ своихъ произведенiяхъ онъ выступаетъ непримиримымъ врагомъ бездѣятельнаго созерцанiя и пассивнаго подчиненiя существующему порядку вещей. Я не говорю - подчиненiя дѣйствительности, такъ какъ, замѣтимъ здѣсь кстати, дѣйствительность, реальность въ устахъ Карлейля означаетъ вовсе не внѣшнiй обликъ и ходъ вещей, бросающiйся въ глаза каждому, а истину, глубоко сокрытую обыкновенно подъ внѣшней оболочкой.

Существуетъ сомнѣнiе и сомнѣнiе. Одно - болѣзненное, худосочное, самодовлѣющее; другое - здоровое, хотя и мучительное, полное жизни, такъ какъ оно расчищаетъ путь къ истинѣ. Такое сомнѣнiе всегда заканчивается вѣрой. Когда унаслѣдованныя Карлейлемъ представленiя о Богѣ, долгѣ и т.д. были очищены критической работой мысли, сомнѣнiе обратилось на самого человѣка: онъ сталъ мучиться своею немощностью. Онъ - ничтожный атомъ среди грозной безконечности; у него есть глаза, но для того только, чтобы видѣть собственное свое злополучiе; какая-то непроницаемая волнистая стѣна отдѣляетъ его отъ всего живого; онъ наложилъ печать молчанiя на свои уста: къ чему онъ станетъ говорить съ такъ называемыми друзьями, когда они считаютъ дружбу отжившею традицiею, когда разговоры съ ними неизбѣжно вращаются около однѣхъ только горестныхъ новостей. Мужчины и женщины, съ которыми онъ встрѣчается и даже говоритъ, кажутся ему безжизненными, автоматическими фигурами. Вся вселенная представляется лишенной жизни и смысла; ни цѣли, ни хотѣнiй, ни даже вражды не ищите въ ней; она - чудовищная, неизмѣримо громадная мертвая паровая машина, безучастно вращающая свои колеса, перемалывающая въ порошокъ все, что попадается ей. "О безпредѣльная, мрачная, пустынная Голгофа! О безчувственная мельница смерти!" восклицаетъ онъ. Но дальше сомнѣнiю некуда уже было идти и оно завершается такою мыслью: "Чего ты страшишься? Почему ты, подобно трусу, долженъ вѣчно ползкомъ подвигаться впередъ, трепетать, охать и говорить шепотомъ? Презрѣнное двуногое! Въ чемъ-же заключается собственно твое злополучiе? Въ страхѣ смерти? Хорошо, смерть; скажи еще и все то, что могутъ причинить тебѣ дьяволъ и люди. Но развѣ у тебя нѣтъ сердца; развѣ ты не можешь перенести все это и, какъ дитя свободы, хотя и покинутое, попирать ногами даже самую пучину смерти, когда она поглотитъ тебя? Пусть-же она идетъ; я встрѣчу ее, какъ подобаетъ; я не устрашусь ея". И эти мысли, эта рѣшимость воспламенили душу яркимъ пламенемъ. Страхъ исчезъ навсегда. Карлейль почувствовалъ въ себѣ силу, невѣдомую ему до тѣхъ поръ, и на слова вѣчнаго отрицанiя: "посмотри, ты безъ роду и племени, покинутъ всѣми, а вселенная принадлежитъ мнѣ", онъ со всей силой своей пылкой души могъ теперь отвѣтить: "я не принадлежу тебѣ, я свободенъ и навѣки ненавижу тебя". Таково было, какъ выражается Карлейль, его крещенiе огнемъ.

Я остановился такъ долго на этомъ моментѣ изъ внутренней жизни Карлейля, такъ какъ онъ имѣлъ рѣшительное, опредѣляющее значенiе для всей его литературной дѣятельности. Карлейль вступилъ на литературное поприще, когда критическая работа мысли завершилась положительнымъ вѣрованiемъ. Онъ вступилъ не съ тѣмъ, чтобы развивать въ людяхъ скептицизмъ, а наоборотъ съ тѣмъ, чтобы противодѣйствовать ему и насадить новую вѣру или по крайней мѣрѣ указать на возможность таковой. Поэтому онъ постоянно говоритъ о Богѣ и религiи; въ какомъ смыслѣ мы должны понимать то и другое, можно судить по сказанному мною выше. Конечно, тутъ и рѣчи не можетъ быть объ англиканскомъ и т.п. исповѣданiяхъ. Лесли Стивенъ опредѣляетъ такъ религiозныя воззрѣнiя Карлейля: это - шотландскiй Кальвинизмъ минусъ догма. Кальвинизмъ очистилъ католичество отъ всякихъ наслоенiй и безсмысленныхъ традицiй и въ этомъ отношенiи былъ поворотомъ къ здравому смыслу. Шотландскiй Кальвинизмъ, въ лицѣ пуританъ, пошелъ еще дальше, а Карлейль идетъ еще дальше въ дѣлѣ освобожденiя мысли изъ-подъ ига отжившихъ традицiонныхъ формъ. И чѣмъ онъ дальше уходитъ въ своемъ отрицательномъ отношенiи къ католическимъ традицiямъ, тѣмъ напряженнѣе и глубже становится его религiозное чувство. Такъ это собственно и должно быть: сила, не растрачиваемая на внѣшнюю обрядовую сторону, всецѣло концентрируется на дѣлѣ. Поэтому-то дѣло, трудъ, работа составляютъ, такъ сказать, матерiальное выраженiе его религiозной мысли. Но взятая сама по себѣ, эта мысль уноситъ человѣка въ недосягаемыя сферы идеала. "О, серьезный читатель, передовой либералъ и всякiй иной, говоритъ Карлейль, поразмысли, что единственная цѣль, сущность и значенiе всякой религiи, настоящей, прошедшей и будущей, состоитъ исключительно въ томъ, чтобы питать и оживлять наше нравственное сознанiе и внутреннiй свѣтъ нашей жизни!" Такимъ образомъ, по справедливому замѣчанию Тэна, "Богъ Карлейля есть тайна, которую можно назвать только однимъ именемъ идеала".

Глубокая религiозность Карлейля, находившаяся постоянно въ общенiи съ тайной жизни и мiра, не могла конечно мириться съ пустопорожними измышленiями и хитросплетенiями метафизики, и онъ безпощадно относится къ ней. Онъ говоритъ, что всѣ метафизическiя системы, какiя только существовали до сихъ поръ, не дали ничего, что онѣ отличаются "несказаннымъ безплодiемъ". Какой смыслъ имѣютъ всѣ эти аксiомы, категорiи, системы и афоризмы, спрашиваетъ онъ? Одни слова и слова; воздушныя замки, построенные изъ словъ, замки, въ которыхъ однако знанiе вовсе не желаетъ расположиться.

Даже глава позитивистовъ, Контъ, не нападаетъ такъ жестоко на метафизику, какъ Карлейль. Вопросъ о смерти и безсмертiи, говоритъ онъ, о происхожденiи зла, о свободѣ и необходимости - вопросы вѣчные; но всякая попытка метафизика разрѣшить ихъ оканчивается всегда неудачно; ибо теорему о безконечномъ невозможно исчерпать конечнымъ разумомъ. Метафизическое умозрѣнiе ведетъ свои спекулятивные выкладки изъ пустоты, изъ ничего, и оно неизбѣжно должно заканчиваться также пустотой; оно обречено вѣчно вращаться среди безконечныхъ вихрей... творить, чтобы затѣмъ поглотить свое собственное дѣтище... Но вмѣстѣ съ тѣмъ Карлейль не щадитъ также и узкихъ позитивистовъ... Никто, говоритъ Джонъ Морлей, не указывалъ такъ образно на безусловную относительность человѣческихъ знанiй, какъ Карлейль. Между фантастическими бреднями мистиковъ и не менѣе фантастическими измышленiями узкихъ позитивистовъ лежитъ маленькая полоска разумной достовѣрности, полоска относительнаго, условнаго экспериментальнаго знанiя, стоя на которомъ мы можемъ созерцать безпредѣльную область невидимаго; быть можетъ, эта область и на-вѣки останется для насъ невидимой, но она наполняетъ людей воодушевленiемъ и придаетъ интересамъ и обязанностямъ ихъ крошечной жизни какую-то особенную возвышенность. Карлейль не отрываетъ насъ отъ дѣйствительнаго мiра и жизни и не заставляетъ всецѣло погружаться въ созерцанiе безконечнаго и невѣдомаго, что обыкновенно превращается въ пустое толченiе воды. Но, съ другой стороны, онъ ни на одно мгновенiе не принижаетъ нашихъ мыслей и чувствъ, не заставляетъ ихъ ползать, подобно пресмыкающимся, по землѣ... Философiя Карлейля, по словамъ Джона Морлея, наполняетъ насъ тѣмъ возвышеннымъ чувствомъ безконечныхъ, незримыхъ возможностей и сокрытыхъ, неопредѣленныхъ движенiй свѣта и тѣни, безъ которыхъ человѣческая душа - высохшiй, безплодный пустырь. Карлейль приводитъ въ движенiе самыя глубокiя чувства и вмѣстѣ съ тѣмъ неизмѣнно, постоянно указываетъ на обязанность каждаго дѣлать ближайшее дѣло. Онъ совмѣщаетъ въ себѣ пылкаго идеалиста съ здравомыслящимъ реалистомъ. Такое настроенiе, объединяющее горячiй идеализмъ съ практическимъ реализмомъ, Карлейль называетъ вѣрой; отсутствiе-же подобнаго настроенiя, неспособность проникнуться имъ, приводятъ къ безвѣрiю, на которое онъ нападаетъ самымъ жестокимъ образомъ.

Чтобы понять и надлежащимъ образомъ оцѣнить эти безпощадные нападки Карлейля на скептицизмъ, безвѣрiе и въ частности XVIII в., слѣдуетъ принять во вниманiе историческiй моментъ его появленiя. Онъ родился (1795 г.), когда великая французская революцiя, совершивъ свое разрушительное дѣло и какъ-бы истощивъ всѣ свои силы въ попыткахъ создать положительныя учрежденiя, потерпѣла въ свою очередь крушенiе. Для новаго порядка, съ его девизомъ: "свобода, равенство и братство", нужны были и новые общественные элементы, но ихъ не оказалось. Правда, старый порядокъ со всѣмъ его мишурнымъ блескомъ не могъ уже возвратиться, но не могъ наступить и дѣйствительно новый, тотъ новый, который среди ужасовъ и крови возвѣстила собственно французская революцiя. Наступилъ такой порядокъ, какой могъ наступить по совокупности всѣхъ условiй общественной жизни, наступило господство буржуазiи. Конечно, буржуазiя не могла симпатизировать принципамъ великой французской революцiи, и потому первая четверть XIX вѣка носитъ печать всеобщей реакцiи. Въ эту-то именно эпоху и складывалось мiровоззрѣнiе Карлейля. Реакцiя задѣла и его. Но какимъ образомъ? Всякiй, кто хоть сколько-нибудь знакомъ съ Карлейлемъ, согласится, что трудно указать болѣе пылкаго, болѣе непримиримаго, болѣе неподкупнаго врага всего плоскаго, пошлаго, шаблоннаго, всего мѣщанскаго, буржуазнаго въ любой сферѣ мысли и жизни. Реакцiя задѣла его, но это былъ генiй, а генiй не можетъ работать на пользу пошлаго и шаблоннаго. Реакцiя заставила его глубже заглянуть въ причины краха и превратила его въ горячаго обличителя, въ своего рода ветхозавѣтнаго пророка на аренѣ современной жизни. Разрушительная работа совершена; ложные боги повержены и разбиты; но для того, чтобы создавать, надо располагать извѣстнымъ положительнымъ содержанiемъ. Вмѣсто-же него Карлейль нашелъ неограниченное господство скептицизма въ области мысли и пессимизма въ области общественной нравственности. Скептицизмъ и пессимизмъ для людей буржуазнаго склада не мѣшалъ конечно, да и никогда не мѣшаетъ, предаваться радостямъ жизни, но для людей искреннихъ,- это по-истинѣ проклятiе, убивающее здоровье, жизненное чувство и извращающее мысль. И Карлейль возсталъ противъ скептицизма и пессимизма и т.д., противъ всего, что можно назвать однимъ словомъ безвѣрiе во всякихъ формахъ и во всякихъ сферахъ мысли и жизни. Затѣмъ онъ уже одинаково безпощадно преслѣдуетъ это безвѣрiе, все равно, встрѣчается-ли онъ съ нимъ въ лагерѣ, скажемъ вообще, прогрессистовъ или ретроградовъ и, наоборотъ, привѣтствуетъ вѣру, лишь-бы она была искренней, повсюду, отодвигая на второй планъ формы.

Обратите при этомъ вниманiе на громадное значенiе, какое Карлейль придаетъ молчанiю. Людямъ, которымъ по разнымъ обстоятельствамъ по-неволѣ приходится больше молчать, какъ-то даже странно читать это прославленiе великаго царства молчанiя. Но въ устахъ Карлейля оно получаетъ глубокiй смыслъ. Да, молчанiе - великое дѣло, но не молчанiе вынужденное, когда душа человѣка пылаетъ гнѣвомъ и негодованiе просится наружу, а молчанiе передъ тѣмъ, чего никакое слово не можетъ передать надлежащимъ образомъ. Такое молчанiе избавляетъ человѣка отъ безплодныхъ попытокъ выразить невыразимое, отъ построенiя разныхъ догматическихъ утвержденiй, отъ пустой игры словами и т.д.; оно приподымаетъ настроенiе, расширяетъ поле умственной свободы и дѣлаетъ человѣка болѣе независимымъ. Молчанiе составляетъ также одинъ изъ основныхъ элементовъ Карлейлевой религiи.

Еще два слова о мистицизмѣ Карлейля. Всякая вообще религiозность близко соприкасается съ мистическимъ, съ тѣмъ, что лежитъ за предѣлами точнаго знанiя. И до извѣстной степени въ немъ повиненъ всякiй, кто рѣшается переступить черезъ грань, отдѣляющую познаваемое отъ непознаваемаго. Суть въ томъ, чтобы мистицизмъ не становился чѣмъ-то самодовлѣющимъ, или быть можетъ вѣрнѣе сказать, самозабавляющимся. По мѣткому выраженiю Тэна, мистицизмъ Карлейля, это - дымъ отъ пылающаго огня. Поэтому подойдите къ нему съ подвѣтренной стороны, и онъ не причинитъ вамъ никакого безпокойства.


Политическiя и общественныя воззрѣнiя Карлейля могутъ вызвать у недостаточно внимательнаго читателя массу недоразумѣнiй. Конечно, и при внимательномъ чтенiи съ ними можно не соглашаться, но только невѣжество и явное нежеланiе понять станетъ доказывать, что Карлейль - приверженецъ старыхъ формъ жизни, ретроградъ и т.д. Чтобы бросить нѣкоторый свѣтъ на общественные взгляды великаго мыслителя-поэта, иногда дѣйствительно радикальнымъ образомъ расходящiеся съ установившимся шаблономъ прогрессивнаго и регрессивнаго, мы приведемъ нижеслѣдующее весьма характерное его описанiе современнаго положенiя человѣчества.

Все человѣчество, говоритъ онъ, распалось въ настоящее время на двѣ секты: щеголей (dandies) и каторжниковъ труда, называемыхъ также бѣлыми неграми, лохмотниками и т.д. Какого вѣрованiя придерживаются первые, опредѣлить довольно трудно; но, несомнѣнно, они причастны къ монотеизму и раздѣляютъ суевѣрiе аθонскихъ монаховъ, которые, благодаря продолжительнымъ постамъ и упорному созерцанiю своего пути, начинаютъ смотрѣть на него, какъ на истинный апокалипсисъ природы и отверзтыя небеса. Въ сущности секта щеголей придерживается первоначальнаго культа самообожанiя, измѣненнаго и приспособленнаго сообразно требованiямъ новѣйшихъ временъ. Они тщательно охраняютъ свои обособленность и чистоту; носятъ особый костюмъ, говорятъ на особомъ языкѣ и вообще всѣми мѣрами стараются поддержать свое положенiе и свою непорочность. У нихъ есть свои храмы, поклоненiе въ которыхъ совершается главнымъ образомъ по ночамъ; но всѣ ритуалы держатся при этомъ въ величайшемъ секретѣ; по всѣмъ видимостямъ они имѣютъ много общаго съ элевзiйскими. Священныя книги, которыхъ имѣется вообще достаточно, называются у нихъ "Модными новостями". Главные пункты ихъ вѣрованiя: панталоны на бедрахъ должны сидѣть, насколько возможно, въ обтяжку; при нѣкоторыхъ исключительныхъ обстоятельствахъ разрѣшается носить бѣлые жилеты; человѣкъ хорошаго тона ни подъ какимъ видомъ не долженъ отличаться излишней плодовитостью, приличествующей лишь готтентоту, и т.д. Удивительную противоположность щеголямъ представляетъ другая секта, главный центръ которой находится въ Ирландiи. Секта несчастныхъ рабовъ, или каторжниковъ труда до сихъ поръ еще не издала своихъ каноническихъ книгъ, и потому довольно затруднительно говорить объ ея вѣрованiяхъ. Она придерживается до нѣкоторой степени монашескаго устава; такъ, всѣ рабы связаны двумя обѣтами: обѣтомъ бѣдности и повиновенiя, которые они блюдутъ съ великой строгостью; мало того, они даютъ свои обѣты даже до появленiя еще своего на свѣтъ Божiй. Ихъ можно считать поклонниками Герты, богини земли, такъ какъ они вѣчно роются въ ней и съ любовью обрабатываютъ ее; или-же, запираясь въ частныхъ молельняхъ, размышляютъ и производятъ разныя манипуляцiи надъ продуктами, извлеченными изъ нѣдра ея; иногда они поднимаютъ свои взоры и смотрятъ на небесныя свѣтила, но повидимому довольно безучастно. Подобно друидамъ, они живутъ въ мрачныхъ помѣщенiяхъ, причемъ нерѣдко нарочно разбиваютъ стекла въ окнахъ (тамъ, гдѣ таковыя водятся) и затыкаютъ дырья тряпьемъ и всякой всячиной, не пропускающей свѣта. Всѣ они - ризофаги, т.е. питаются кореньями; нѣкоторые же ихтифаги, употребляющiе впрочемъ только селедку; отъ всякой-же другой животной пищи они воздерживаются, кромѣ падали, что, быть можетъ, представляетъ странный остатокъ браминскаго ученiя. Всеобщимъ и главнымъ предметомъ ихъ потребленiя служитъ корень, называемый картофелемъ, который они варятъ на огнѣ. Напитокъ виски, содержащiй въ себѣ концентрированный алкоголь вмѣстѣ съ разными ѣдкими маслами, составляетъ, какъ говорятъ, необходимую принадлежность всѣхъ ихъ религiозныхъ церемонiй и потребляется въ большомъ количествѣ. Одежда ихъ представляетъ цѣлый ворохъ разныхъ лоскутовъ всевозможныхъ формъ и цвѣтовъ; все это соединяется посредствомъ пуговицъ, узловъ и спицъ, а вмѣсто пояса служитъ кусокъ кожи или даже просто соломенная веревка.

Таковы два лагеря, на которые разбилось современное человѣчество, по мнѣнiю Карлейля. Въ какихъ-же отношенiяхъ находятся они между собою? Они преисполнены, говоритъ онъ, взаимной ненависти и несогласiя. До сихъ поръ намъ приходилось быть свидѣтелями лишь отдаленныхъ и во всякомъ случаѣ незначительныхъ послѣдствiй ихъ вражды. Но основные принципы этихъ сектъ, съ одной стороны - принципъ щегольскаго самообожанiя, а съ другой трудового поклоненiя землѣ, коренятся въ жизни человѣчества и рано или поздно приведутъ къ жестокому столкновенiю. Я назвалъ-бы, говоритъ Карлейль, обѣ эти секты двумя громадными, не имѣющими себѣ ничего подобнаго электрическими батареями, изъ которыхъ одна заряжена отрицательнымъ электричествомъ,- это секта каторжнаго труда,- а другая положительнымъ, это - щеголи; первая притягиваетъ къ себѣ всѣ отрицательные элементы, обрѣтающiеся въ народѣ (голодъ); вторая - положительные (деньги). До сихъ поръ мы видѣли только слабыя искорки и слышали глухое потрескиванiе. Но подождемъ, пока не наэлектризуется все человѣчество, пока вся существующая электрическая сила, выйдя изъ нейтральнаго состоянiя, не распредѣлится между двумя крайними полюсами: отрицательнымъ и положительнымъ. Когда двѣ чудовищныя батареи, двѣ половины мiра будутъ такимъ образомъ заряжены, то достаточно будетъ малюткѣ прикоснуться пальцемъ, чтобы... Что произойдетъ тогда?

Карлейль, проникавшiй въ самую глубину соцiальной дисгармонiи, не могъ конечно успокоиться на внѣшнихъ паллiативахъ и полурѣшенiяхъ. Съ той точки зрѣнiя, на которой онъ стоитъ, политическiе вопросы получаютъ второстепенное значенiе. Онъ и отодвигаетъ ихъ, и затѣмъ критикуетъ парламентаризмъ съ своей абсолютной точки зрѣнiя. Этого не слѣдуетъ забывать. Парламентаризмъ безсиленъ разрѣшить основную общественную проблему, проблему объ установленiи, какъ онъ выражается, царствiя Божiя на землѣ; ее можетъ разрѣшить по его мнѣнiю только герой, самый способный человѣкъ (ableman) и только при одномъ условiи: если масса людей, такъ сказать, геройски настроена. Затѣмъ Карлейль сопоставляетъ своего всесильнаго героя - воображаемаго или дѣйствительнаго - съ безсильнымъ парламентомъ; но нигдѣ вы не встрѣтите, чтобы онъ отдавалъ преимущество обыденному, не-геройскому правителю передъ зауряднымъ-же парламентомъ. Можно, конечно, не соглашаться съ Карлейлевой критикой парламентаризма и его выводами, но слѣдуетъ, первымъ дѣломъ, понять, о чемъ собственно онъ говоритъ, во имя чего критикуетъ и отрицаетъ. "Свобода", по мнѣнiю Карлейля, воплощенная въ надлежащiя общественныя формы, не можетъ имѣть ничего общаго съ свободой умирать отъ голодной смерти; "свобода" же, которая примиряется съ этимъ фактомъ, немного стоитъ. Читатель, слѣдящiй за современными европейскими событiями, я думаю, хорошо знакомъ съ подобными теорiями, хотя-бы онѣ и были обоснованы на совершенно иныхъ принципахъ.

Аристократiя и демократiя у Карлейля также имѣютъ свое особенное значенiе. Аристократiя, это - все лучшее, благороднѣйшее, все отважное; то же, что мы обыкновенно считаемъ за аристократiю, онъ представляетъ намъ въ видѣ секты щеголей; это - люди, которые берутъ отъ мiра заработную плату, но не дѣлаютъ дѣла, возлагаемаго на нихъ. Демократiя воплощаетъ въ себѣ, такъ сказать, всѣ отрицательные элементы, ниспровергающiе рутину и отжившiе порядки; но на этомъ она не можетъ остановиться; въ дальнѣйшемъ своемъ развитiи она должна выдвинуть положительные, созидающiе принципы, должна найти своего героя или своихъ героевъ, которые и образуютъ настоящую аристократiю.

Мы выше уже замѣтили, что труду Карлейль придаетъ религiозное значенiе: трудъ человѣка и есть его религiя, его образъ поклоненiя - "laborare est orare" [трудиться значитъ молиться.- Ф.З.]. Поэтому вопросъ объ "организацiи труда" онъ считаетъ величайшимъ вопросомъ, и вся задача будущаго сводится собственно къ правильному разрѣшенiю этого вопроса. Онъ возстаетъ противъ теорiи "laissez faire" и говоритъ, что если она имѣла значенiе въ свое время, то теперь, напротивъ, повсюду чувствуется необходимость упорядочить и урегулировать экономическiя отношенiя, зрѣетъ мысль о необходимости настоящаго(т. е. прежде всего, справедливаго) правительства. Онъ высказывается также противъ мальтузiанства съ его "нравственнымъ" воздержанiемъ и съ своей стороны, какъ на временномъ разрѣшенiи вопроса, останавливается на широкомъ распространенiи народнаго образованiя и эмиграцiи. Несмотря на всѣ нападки на парламентаризмъ, онъ привѣтствовалъ агитацiю въ пользу Билля объ избирательной реформѣ какъ первый шагъ къ ниспроверженiю стараго порядка вещей. Незадолго до смерти онъ (по свидѣтельству нашей соотечественницы изъ лагеря аксаковской "Руси") сильно издевался надъ королевой Викторiей за ея "турко-биконсфильдство". Значитъ, не надъ одной парламентской говорильней онъ издевался... Да и какъ онъ, человѣкъ, съ религiозной серьезностью относившiйся къ жизни, могъ бы симпатизировать парламентамъ, въ которыхъ первую роль разыгрываютъ гг. Биконсфильды!..

"Нашъ миръ,- говоритъ Карлейль,- есть лепетъ горькаго труда и безконечной борьбы съ житейской неправдой; одни дураки и корыстные слуги своего чрева пытаются представить его въ видѣ какой-то арены тихаго предстоянiя и земныхъ радостей, хотя бы для предстоящихъ и будущихъ поколѣнiй... Человѣкъ силится увѣрить себя и другихъ, что разумъ его необыкновенно ясенъ, что дѣятельность его плодотворна, подобно солнцу, что родники чего-то великаго ключомъ бьютъ въ груди человѣческой, что его цѣль въ жизни - работать весьма немного, болтать чрезвычайно много и пожинать всякаго рода радости. Такое самообольщенiе - чистый вздоръ. Разумъ человѣка не ясенъ и шатокъ; на одного плодотворнаго дѣятеля въ средѣ людей приходятся тысячи, миллiоны служителей мрака... Родники великихъ помысловъ въ груди человѣка - одно самообольщенiе; радости, къ которымъ предназначенъ смертный,- яблоки съ береговъ Мертваго моря"... Однако есть въ человѣкѣ и лучшѣе начало, есть для него идея, которой онъ неукоснительно служитъ даже въ самыя тяжкiя эпохи своего неразумiя. Идея эта - безсознательное поклоненiе силѣ правды... Какъ утопающiй простираетъ свои измученныя руки ко всякому подобiю опоры, такъ человѣческое общество судорожно тянется ко всему, что обѣщаетъ ему спасенiе!" Истинный герой и является такимъ спасителемъ.

Не слѣдуетъ думать, однако, говоритъ Карлейль, что "жизнь всякаго истиннаго вождя человѣчества должна заключаться въ полной свободѣ ломать мiръ по произволу и совершать свой благотворный путь посреди раболѣпныхъ изъявленiй восторга со стороны покорнаго человѣчества"... "Горе ему (герою), если онъ обратитъ повиновенiе людей въ оружiе своихъ корыстныхъ цѣлей; горе ему, если онъ отступитъ отъ необходимости принять мученическiй вѣнецъ за свои убѣжденiя; горе ему, если онъ посмотритъ на жизнь, какъ на источникъ радостей или на полѣ для своего возвышенiя! Настоящiй герой - всегда труженикъ... Его высшее званiе - слуга людей. Онъ - первый рабочiй на поденномъ трудѣ своихъ согражданъ, первый мститель за неправду, первый восторженный цѣнитель всего благого. Если герой - царь, то ему нѣтъ покоя, пока хоть одинъ изъ его подданныхъ голодаетъ; если онъ мыслитель - ему нѣтъ отдыха, пока хоть одна ложь считается неложью. Изъ этого ясно, что дѣятельность его не терпитъ остановокъ, что онъ вѣчно стремится къ недостижимому идеалу. Если онъ хотя бы разъ уклонился отъ избраннаго пути, онъ уже согрѣшилъ, если онъ хотя бы разъ поставилъ свое личное я выше интересовъ общихъ, онъ уже не герой, а служитель мрака".

Но о взглядахъ Карлейля на "героевъ" мы не станемъ здѣсь распространяться. Обратимся къ его книгѣ "Герои и героическое въ исторiи", она - одно изъ лучшихъ его произведенiй и въ свое время надѣлала въ Англiи немалаго шуму. Дѣло въ томъ, что Карлейль, какъ истый англичанинъ, является не только сторонникомъ индивидуализма, но и доводитъ его до крайнихъ логическихъ выводовъ. Онъ выступилъ со своимъ протестомъ во имя личности въ то время, когда массѣ, въ смыслѣ общественнаго фактора, стали придавать первенствующее значенiе, когда роль великихъ людей въ исторiи была доведена до нуля, когда, однимъ словомъ, культъ "героевъ" сталъ, повидимому, вытѣсняться культомъ "массы". Такое или иное отношенiе къ "героямъ" и "массѣ" имѣетъ существенное значенiе не только при истолкованiи историческихъ явленiй, но и для внутренней жизни всякаго отдѣльнаго человѣка. Бываютъ времена, когда "всѣ" становятся до извѣстной степени героями, когда вся масса нравственно приподнята, тогда она подхватываетъ даже людей совсѣмъ отсталыхъ и трусливыхъ и увлекаетъ ихъ за собой; такой "массой" можно мотивировать свои поступки, не рискуя впасть въ противорѣчiе съ вѣчными идеалами правды и истины и дойти до мечтанiя о пошломъ мѣщанскомъ благополучiи. Но гораздо чаще бываютъ иныя времена, когда сѣренькая будничная масса, всецѣло погруженная въ житейскiя заботы, не только не можетъ воодушевлять человѣка своимъ примѣромъ, своими желанiями и стремленiями, а напротивъ, отымаетъ у него "пылъ души", расхолаживаетъ стремленiе къ идеалу и принижаетъ до себя. Такую "массу" человѣкъ не можетъ поставить во главѣ дѣла и своего нравственнаго идеала и онъ ищетъ иной опоры. Карлейль указываетъ ее; это - личность, это - герой. Оставляя въ сторонѣ спорный вопросъ "о герояхъ и массѣ", какъ двухъ противоположныхъ историческихъ теорiяхъ, всякiй согласится, что Карлейль влiяетъ самымъ благотворнымъ образомъ въ смыслѣ подъема нравственнаго самочувствiя, что, проникая въ самое сердце человѣка, онъ заставляетъ его стряхнуть съ себя апатiю, отрѣшиться отъ жалкаго прозябанiя и, вопреки всему, устраивать свою жизнь сообразно своимъ убѣжденiямъ. Если онъ не сумѣетъ убѣдить васъ въ правильности своихъ воззрѣнiй, то во всякомъ случаѣ онъ заронитъ въ ваше сердце искру божественнаго огня, искру нелицемѣрнаго стремленiя къ правдѣ въ своей жизни.

Мы думаемъ, что для насъ, русскихъ, особенно въ настоящую пору, Карлейль можетъ имѣть такое-же значенiе, какое онъ имѣлъ для англичанъ въ свое время. Впрочемъ нельзя сказать - "имѣлъ"; влiянiе его въ Англiи не уменьшается и нынѣ; по крайней мѣрѣ остается еще открытымъ вопросомъ: слѣдуетъ-ли его считать пророкомъ новѣйшихъ временъ, или-же безжалостная волна забвенiя унесетъ и его? Что-же Карлейль сдѣлалъ для Англiи? Послушайте, какъ относится къ нему Джонъ Стюартъ Милль, человѣкъ совершенно противоположнаго склада ума и совершенно иного характера и преслѣдовавшiй иныя общественныя задачи. Миллю, какъ извѣстно, также пришлось переживать мучительный процессъ внутренняго разлада, когда опора всей жизни колеблется и человѣкъ чувствуетъ себя потеряннымъ среди мiра. Въ это время онъ усвоилъ себѣ теорiю жизни, которая далеко не походила на его прежнюю и имѣла много общаго съ неизвѣстной ему еще въ то время антисознательной теорiею Карлейля. "Первоначальныя произведенiя Карлейля, говоритъ онъ, были одними изъ проводниковъ тѣхъ влiянiй, которыя расширили мои прежнiя узкiя мнѣнiя". "Но, продолжаетъ онъ, я не только сразу не научился ничему у Карлейля, но сталъ понимать его сочиненiя только по мѣрѣ того, какъ нѣкоторыя изъ проповѣдуемыхъ имъ истинъ начали уясняться мнѣ черезъ другiе источники, болѣе соотвѣтствовавшiе внутреннему строю моего ума. Тогда дѣйствительно необыкновенная сила, съ которой онъ высказывалъ эти истины, произвела на меня глубокое впечатлѣнiе, и я впродолженiе долгаго времени былъ однимъ изъ самыхъ пламенныхъ его поклонниковъ"... "Однако я не чувствовалъ себя компетентнымъ судьею Карлейля. Я сознавалъ, что онъ поэтъ и созерцательный мыслитель, а я нѣтъ, и что, въ качествѣ того и другого, онъ видѣлъ не только ранѣе меня предметы, которые я только по чужому указанiю могъ опредѣлить опытнымъ путемъ, но вѣроятно и еще многое другое, что для меня было невидимо даже при указанiи. Я чувствовалъ, что не могъ вполнѣ обнять его, а тѣмъ менѣе быть увѣреннымъ, что вижу далѣе его, а потому я никогда не осмѣливался судить его вполнѣ". Карлейлеву "Исторiю французской революцiи" Милль привѣтствовалъ въ своемъ журналѣ, "какъ генiальное произведенiе, стоявшее выше всѣхъ общепринятыхъ, рутинныхъ мнѣнiй". "Sartor Resartus" онъ считаетъ лучшимъ и величайшимъ произведенiемъ Карлейля и читаетъ его "съ восторженнымъ энтузiазмомъ и пламеннымъ наслажденiемъ". А между тѣмъ Милль безусловно расходился съ Карлейлемъ по капитальнѣйшимъ вопросамъ: по вопросамъ о религiозномъ скептицизмѣ, утилитаризмѣ, демократiи, теорiи образованiя характера обстоятельствами, важномъ значенiи логики, политической экономiи и т.д.

Карлейль воспиталъ въ Англiи цѣлое поколѣнiе энергичныхъ общественныхъ дѣятелей, бодро дѣлающихъ свое дѣло и по сейчасъ на различныхъ поприщахъ общественной жизни. Онъ совершилъ для Англiи, можно сказать, гигантскую работу: онъ вызвалъ на бой пессимизмъ, байронизмъ и тому подобныя разслабляющiя человѣческую энергiю ученiя и ниспровергъ ихъ. Одинъ изъ выдающихся современныхъ англiйскихъ дѣятелей въ области литературы и общественной жизни, Джонъ Морлей, говоритъ, что онъ положилъ конецъ увлеченiю байронизмомъ и призвалъ англичанъ къ дѣятельной жизни. Заслуга не малая.

Однимъ словомъ, Карлейль - англiйскiй Руссо по силѣ своихъ чувствъ и страстей, а по глубинѣ своей мысли онъ выше Руссо. Но своеобразная манера писать и его языкъ долго служили камнемъ преткновенiя для широкаго распространенiя его сочиненiй. Всякому, кто въ первый разъ читаетъ его, приходится дѣлать надъ собой нѣкоторое насилiе, пока онъ не освоится съ этимъ языкомъ и не научится цѣнить его особенностей.

Отмѣтимъ наиболѣе капитальныя изъ произведенiй Карлейля: "Sartor Resartus" (написанъ въ 1831 году), "Французская революцiя" (1837 г.), "О герояхъ, почитанiи героевъ и героическомъ въ исторiи" (1840), "Чартизмъ" (1846 г.), "Прошедшее и настоящее" (1843 г.), "Письма и рѣчи Оливера Кромвеля" (1845 г.), "Памфлеты" (1850 г.), "Исторiя Фридриха Великаго" (1854-1864 г.) и цѣлый рядъ неподражаемыхъ бiографiй: Шиллера, Стерлинга, Бöрнса и т. д.

В. Я.

Бесѣда первая. Герой, какъ божество. Одинъ. Язычество. Скандинавская миѳологiя

Въ настоящихъ бесѣдахъ я имѣю въ виду развить нѣсколько мыслей относительно великихъ людей: какимъ образомъ они проявляли себя въ дѣлахъ нашего мiра, какiя внѣшнiя формы принимали въ процессѣ историческаго развитiя, какое представленiе о нихъ составляли себѣ люди, какое дѣло они дѣлали. Я намѣренъ говорить о герояхъ, о томъ, какъ относились къ нимъ люди и какую они играли роль; о томъ, что я называю почитанiемъ героевъ и героическимъ въ человѣческихъ дѣлахъ. Безспорно, это - слишкомъ пространная тема; она заслуживаетъ несравненно болѣе обстоятельнаго разсмотрѣнiя, чѣмъ какое возможно для насъ въ данномъ случаѣ. Пространная тема, безпредѣльная, на самомъ дѣлѣ, тема, столь же обширная, какъ и сама всемiрная исторiя. Ибо всемiрная исторiя, исторiя того, что человѣкъ совершилъ въ этомъ мiрѣ, есть, по моему разумѣнiю, въ сущности исторiя великихъ людей, потрудившихся здѣсь, на землѣ. Они, эти великiе люди, были вождями человѣчества, образователями, образцами, и, въ широкомъ смыслѣ, творцами всего того, что вся масса людей вообще стремилась осуществить, чего она хотѣла достигнуть; все, содѣянное въ этомъ мiрѣ, представляетъ въ сущности внѣшнiй матерiальный результатъ, практическую реализацiю и воплощенiе мыслей, принадлежавшихъ великимъ людямъ, посланнымъ въ этотъ мiръ. Исторiя этихъ послѣднихъ составляетъ по истинѣ душу всей мiровой исторiи. Поэтому, совершенно ясно, что избранная нами тема по своей обширности никоимъ образомъ не можетъ быть исчерпана въ нашихъ бесѣдахъ!

Одно впрочемъ утѣшительно: великiе люди, какимъ-бы образомъ мы о нихъ ни толковали, всегда составляютъ крайне полезное общество. Даже при самомъ поверхностномъ отношенiи къ великому человѣку мы все-таки выигрываемъ кое-что отъ соприкосновенiя съ нимъ. Онъ - источникъ жизненнаго свѣта, близость котораго всегда дѣйствуетъ на человѣка благодѣтельно и прiятно. Это - свѣтъ, озаряющiй мiръ, свѣтъ, освѣщавшiй тьму мiра; это - не просто возженный свѣтильникъ, а, скорѣе,- природное свѣтило, сiяющее, какъ даръ неба; источникъ природной, оригинальной прозорливости, мужества и героическаго благородства, распространяющiй всюду свои лучи, въ сiянiи которыхъ всякая душа чувствуетъ себя хорошо. Какъ бы тамъ ни было, вы не станете роптать на то, что рѣшились поблуждать нѣкоторое время вблизи этого источника. Герои, взятые изъ шести различныхъ сферъ и притомъ изъ весьма отдаленныхъ одна отъ другой эпохъ и странъ, крайне не похожiе другъ на друга лишь по своей внѣшней физiономiи, несомнѣнно, освѣтятъ для насъ многiя вещи, разъ мы отнесемся къ нимъ довѣрчиво. Если бы намъ удалось хорошо разглядѣть ихъ, то мы проникли бы до извѣстной степени въ самую суть мiровой исторiи. Какъ счастливъ буду я, если успѣю въ такое время, какъ нынѣ, выяснить вамъ, хотя бы въ незначительной мѣрѣ, все значенiе героизма, выяснить божественное отношенiе (такъ долженъ я назвать его), существующее во всѣ времена между великимъ человѣкомъ и прочими людьми; и такимъ образомъ, не то, чтобы исчерпать предметъ, а лишь, такъ сказать, подготовить почву! Во всякомъ случаѣ, я долженъ попытаться.

Во всѣхъ смыслахъ хорошо сказано, что религiя человѣка составляетъ для него самый существенный фактъ,- религiя человѣка или цѣлаго народа. Подъ религiею я разумѣю здѣсь не церковное вѣроисповѣданiе человѣка, не тѣ догматы вѣры, признанiе которыхъ онъ свидѣтельствуетъ крестнымъ знаменiемъ, словомъ или другимъ какимъ либо образомъ; не совсѣмъ это, а во многихъ случаяхъ совсѣмъ не это. Мы видимъ людей всякаго рода исповѣданiй одинаково почтенныхъ или непочтенныхъ, независимо отъ того, какого именно вѣрованiя придерживаются они. Такого рода исповѣданiе, такого рода свидѣтельство, по моему разумѣнiю, еще не религiя; оно составляетъ часто одно лишь внѣшнее исповѣданiе человѣка, свидѣтельствуетъ объ одной лишь аргументативной сторонѣ его, если еще имѣетъ даже такую глубину. Но то, во что человѣкъ вѣритъ на дѣлѣ (хотя въ этомъ онъ довольно часто не даетъ отчета даже самому себѣ и тѣмъ менѣе другимъ); то, что человѣкъ на дѣлѣ принимаетъ близко къ сердцу, считаетъ за достовѣрное во всемъ, касающемся его жизненныхъ отношенiй къ таинственной вселенной, его долга, его судьбы; то, что при всякихъ обстоятельствахъ составляетъ главное для него, обусловливаетъ и опредѣляетъ собой все прочее,- вотъ это его религiя, или, быть можетъ, его чистый скептицизмъ, его безвѣрiе (noreligion): религiя это - тотъ образъ, какимъ человѣкъ чувствуетъ себя духовно связаннымъ съ невидимымъ мiромъ или съ не-мiромъ (No-world). И я утверждаю: если вы скажете мнѣ, каково это отношенiе человѣка, то вы тѣмъ самымъ съ большой степенью достовѣрности опредѣлите мнѣ, каковъ этотъ человѣкъ и какого рода дѣла онъ совершитъ. Поэтому-то, какъ относительно отдѣльнаго человѣка, такъ и относительно цѣлаго народа мы, первымъ дѣломъ, спрашиваемъ, какова его религiя? Язычество ли это съ его многочисленнымъ сонмомъ боговъ - одно лишь чувственное представленiе этой тайны жизни, причемъ за главный элементъ признается физическая сила? Христiанство ли,- вѣра въ невидимое, не только какъ въ нѣчто реальное, но какъ въ единственную реальность; время, покоющееся въ каждомъ самомъ ничтожномъ своемъ мгновенiи на вѣчности; господство языческой силы, замѣненное болѣе благороднымъ верховенствомъ, верховенствомъ святости? Скептицизмъ ли, сомнѣвающiйся и изслѣдующiй, существуетъ ли невидимый мiръ, существуетъ ли какая-либо тайна жизни, или все это одно лишь безумiе; - т.е. сомнѣнiе, а, быть можетъ, невѣрiе и полное отрицанiе всего этого? Отвѣтить на поставленный вопросъ, это значитъ уловить самую суть исторiи человѣка или народа. Мысли людей породили дѣла, которыя они дѣлали, а самыя ихъ мысли были порождены ихъ чувствами: нѣчто невидимое и спиритуальное , присущее имъ, опредѣлило то, что выразилось въ дѣйствiи; - ихъ религiя, говорю я, представляла для нихъ фактъ громадной важности. Какъ бы намъ ни приходилось ограничивать себя въ настоящихъ бесѣдахъ, мы думаемъ, что полезно будетъ сосредоточить наше вниманiе на обозрѣнiи, главнымъ образомъ, этой религiозной фазы. Ознакомившись хорошо съ ней, намъ не трудно будетъ уяснить и все остальное. Изъ нашей серiи героевъ мы займемся, первымъ дѣломъ, одной центральной фигурой скандинавскаго язычества, представляющей эмблему обширнѣйшей области фактовъ. Прежде всего, да позволено намъ будетъ сказать нѣсколько словъ вообще о героѣ, понимаемомъ какъ божество, - старѣйшей, изначальной формѣ героизма.

Конечно, это язычество представляется для насъ явленiемъ крайне страннымъ, почти непонятнымъ въ настоящее время: какая-то безвыходная чаща всевозможныхъ призраковъ, путаницы, лжи и нелѣпости, чаща, которой поросло все поле жизни и въ которой безнадежно блуждали люди; явленiе, способное вызвать въ насъ крайнее удивленiе, почти недовѣрiе, если бы только возможно было не вѣрить въ данномъ случаѣ. Ибо, дѣйствительно, не легко понять, какимъ образомъ здравомыслящiе люди, глядящiе открытыми глазами на мiръ Божiй, могли, когда бы то ни было, невозмутимо вѣрить въ такого рода доктрины и жить по нимъ. Чтобы люди поклонялись подобному же имъ ничтожному существу, человѣку, какъ своему богу, и не только ему, но также - пнямъ, камнямъ и вообще всякаго рода одушевленнымъ и неодушевленнымъ предметамъ; чтобы они считали этотъ безсвязный хаосъ галлюцинацiй за свои теорiи вселенной,- все это кажется намъ невѣроятною баснею. Тѣмъ не менѣе, не подлежитъ никакому сомнѣнiю, что они поступали именно такъ. Такiе же люди, какъ и мы, они дѣйствительно придерживались подобной отвратительной и безвыходной путаницы въ своихъ лже-почитанiяхъ и лже-вѣрованiяхъ и жили по нимъ. Это странно. Да, намъ остается лишь остановиться въ молчанiи и скорби надъ глубинами тьмы, таящейся въ человѣкѣ, какъ мы съ другой стороны радуемся, достигая вмѣстѣ съ нимъ высотъ болѣе яснаго созерцанiя. Все это было и есть въ человѣкѣ, во всѣхъ людяхъ и въ насъ самихъ.

Нѣкоторые теоретики недолго задумываются надъ объясненiемъ языческой религiи: все это, говорятъ они,- одно сплошное шарлатанство, плутни жрецовъ, обманъ; ни одинъ здравомыслящiй человѣкъ никогда не вѣрилъ въ этихъ боговъ, онъ лишь притворялся вѣрующимъ, чтобы убѣдить другихъ, всѣхъ тѣхъ, кто не достоинъ даже называться здравомыслящимъ человѣкомъ! Но мы считаемъ своею обязанностью протестовать противъ такого рода объясненiй человѣческихъ дѣянiй и человѣческой исторiи, и намъ нерѣдко придется повторять это. Здѣсь, въ самомъ преддверiи нашихъ бесѣдъ, я протестую противъ приложенiя такой гипотезы къ паганизму (язычеству) и, вообще ко всякаго рода другимъ "измамъ", которыми люди, совершая свой земной путь, руководились въ извѣстныя эпохи. Они признавали въ нихъ извѣстную истину, или иначе они не приняли бы ихъ. Конечно, шарлатанства и обмана существуетъ вдоволь; въ особенности они страшно наводняютъ собою религiи на склонѣ ихъ развитiя, въ эпохи упадка; но никогда шарлатанство не являлось въ подобныхъ случаяхъ творческой силой; оно означало не здоровье и жизнь, а разложенiе, и служило вѣрнымъ признакомъ наступающаго конца! Не будемъ же никогда упускать этого изъ виду. Гипотеза, утверждающая, что шарлатанство можетъ породить вѣрованiе,- о какомъ бы вѣрованiи ни шло дѣло, распространенномъ хотя-бы даже среди дикихъ людей,- представляется мнѣ самымъ плачевнымъ заблужденiемъ. Шарлатанство не создаетъ ничего; оно несетъ смерть повсюду, гдѣ только появляется. Мы никогда не заглянемъ въ дѣйствительное сердце какого бы то ни было предмета, пока будемъ заниматься одними только обманами, наслоившимися на немъ, пока не отбросимъ совершенно эти послѣднiе, какъ болѣзненныя проявленiя, извращенiя, по отношенiю къ которымъ единственный нашъ долгъ, долгъ всякаго человѣка, состоитъ въ томъ, чтобы покончить съ ними, смести ихъ прочь, очистить отъ нихъ какъ наши мысли, такъ и наши дѣла. Человѣкъ является повсюду прирожденнымъ врагомъ лжи. Я нахожу, что даже великiй ламаизмъ и тотъ заключаетъ въ себѣ извѣстнаго рода истину. Прочтите "Отчетъ о посольствѣ" Тэрнера въ страну ламаизма [Turner S. An account of an embassy to the court of the Teshoo Lama, in Tibet.- London, 1800.- 473 p.- Ф.З.], человѣка искренняго, проницательнаго и даже нѣсколько скептическаго, и судите тогда. Этотъ бѣдный тибетскiй народъ вѣритъ въ то, что въ каждомъ поколѣнiи неизмѣнно существуетъ воплощенiе провидѣнiя, ниспосылаемое этимъ послѣднимъ. Вѣдь, это, въ сущности, вѣрованiе въ своего рода папу, но болѣе возвышенное, именно, вѣрованiе въ то, что въ мiрѣ существуетъ величайшiй человѣкъ, что его можно отыскать и что, разъ онъ дѣйствительно отысканъ, къ нему должно относиться съ безграничною покорностью! Такова истина, заключающаяся въ великомъ ламаизмѣ; единственное заблужденiе представляетъ здѣсь самое "отыскиванiе". Тибетскiе жрецы практикуютъ свои собственные методы для открытiя величайшаго человѣка, пригоднаго стать верховнымъ властителемъ надъ ними. Низкiе методы; но много-ли они хуже нашихъ, при которыхъ такая пригодность признается за первенцемъ въ извѣстной генеалогiи? Увы, трудно найти надлежащiе методы въ данномъ случаѣ!.. Язычество только тогда станетъ доступно нашему пониманiю, когда мы, первымъ дѣломъ, допустимъ, что для своихъ послѣдователей оно нѣкогда составляло дѣйствительную истину. Будемъ считать за вполнѣ достовѣрное, что люди вѣрили въ язычество,- люди, смотрящiе на мiръ Божiй открытыми глазами, люди съ здоровыми чувствами, созданные совершенно такъ же, какъ и мы,- и что живи мы въ то время, мы сами также вѣрили бы въ него. Теперь спросимъ, чѣмъ могло быть язычество?

Другая теорiя, нѣсколько болѣе почтенная, объясняетъ все аллегорiями. Язычество,- говорятъ теоретики этого рода,- представляетъ игру поэтическаго воображенiя, главное отраженiе (въ видѣ аллегорической небылицы, олицетворенiя или осязаемой формы), отбрасываемое отъ того, что поэтическiе умы того времени знали о вселенной и что они воспринимали изъ нея. Такое объясненiе,- прибавляютъ они при этомъ,- находится въ соотвѣтствiи съ основнымъ закономъ человѣческой природы, который повсюду дѣятельно проявляетъ себя и нынѣ, хотя по отношенiю къ менѣе важнымъ вещамъ, а именно: все, что человѣкъ чувствуетъ сильно, онъ старается, такъ или иначе, высказать, воспроизвести въ видимой формѣ, надѣляя извѣстный предметъ какъ бы своего рода жизнью и историческою реальностью. Несомнѣнно, такой законъ существуетъ и притомъ это одинъ изъ наиболѣе глубоко коренящихся въ человѣческой природѣ законовъ; мы не станемъ также подвергать сомнѣнiю, что и въ данномъ случаѣ онъ оказалъ свое глубокое дѣйствiе. Гипотеза, объясняющая язычество дѣятельностью этого фактора, представляется мнѣ нѣсколько болѣе почтенной; но я не могу признать ее правильной гипотезой. Подумайте, стали ли бы мы вѣрить въ какую-нибудь аллегорiю, въ игру поэтическаго воображенiя и признавать ее за руководящее начало въ своей жизни? Конечно, мы потребовали бы отъ нея не забавы, а серьезности. Жить дѣйствительною жизнью - самое серьезное дѣло въ этомъ мiрѣ; смерть - также не забава для человѣка. Жизнь человѣка никогда не представлялась ему игрой; она всегда была для него суровой дѣйствительностью, совершенно серьезнымъ дѣломъ!

Такимъ образомъ, по моему мнѣнiю, хотя эти теоретики-аллегористы находились въ данномъ случаѣ на пути къ истинѣ, но тѣмъ не менѣе они не достигли ея. Языческая религiя представляетъ дѣйствительно аллегорiю, символъ того, что люди знали и чувствовали относительно вселенной, да и всѣ религiи вообще суть такiе же символы, измѣняющiеся всегда по мѣрѣ того, какъ измѣняется наше отношенiе къ вселенной; но выставлять аллегорiю, какъ первоначальную, производящую причину, тогда какъ она является скорѣе слѣдствiемъ и завершенiемъ, это значитъ совершенно извращать все дѣло, даже просто выворачивать его на изнанку. Не въ прекрасныхъ аллегорiяхъ, не въ совершенныхъ поэтическихъ символахъ люди нуждаются; имъ необходимо знать, во что они должны вѣрить относительно этой вселенной; по какому пути они должны итти въ ней; на что они могутъ разсчитывать и чего должны бояться въ этой таинственной жизни; что они должны дѣлать и чего не дѣлать. "Путешествiе пилигрима" - также аллегорiя, прекрасная, вѣрная и серьезная аллегорiя; но, подумайте, развѣ Бенiанова аллегорiя могла предшествовать вѣрѣ, которую она символизировала! Сначала должна существовать вѣра, признаваемая и утверждаемая всѣми; тогда уже можетъ явиться, какъ тѣнь ея, аллегорiя; и, при всей ея серьезности, это будетъ, можно сказать, забавная тѣнь, простая игра воображенiя по сравненiю съ тѣмъ грознымъ фактомъ и съ той научной достовѣрностью, которыя она пытается воплотить въ извѣстные поэтическiе образы. Аллегорiя не порождаетъ увѣренности, а сама является продуктомъ послѣдней; такова Бенiанова аллегорiя, таковы и всѣ другiя. Поэтому, относительно язычества мы должны еще предварительно изслѣдовать, откуда явилась эта научная увѣренность, породившая такую безпорядочную кучу аллегорiй, ошибокъ, такую путаницу? Что такое она и какимъ образомъ она сложилась?

Конечно, безразсудной попыткой оказалось бы всякое притязанiе "объяснить" здѣсь, или въ какомъ угодно другомъ мѣстѣ, такое отдаленное, лишенное связности, запутанное явленiе, какъ это окутанное густыми облаками язычество, представляющее собою скорѣе облачное царство, чѣмъ отдаленный континентъ твердой земли и фактовъ! Оно уже болѣе не представляетъ реальности, хотя оно было нѣкогда реальностью. Мы должны понять, что это кажущееся царство облаковъ дѣйствительно было нѣкогда реальностью, не одна только поэтическая аллегорiя, и во всякомъ случаѣ не шарлатанство и обманъ породили его. Люди, говорю я, никогда не вѣрили въ праздныя пѣсни, никогда не рисковали жизнью своей души за простую аллегорiю; люди во всѣ времена и особенно въ серьезную первоначальную эпоху обладали какимъ то инстинктомъ угадывать шарлатановъ и питали къ нимъ отвращенiе. Оставляя въ сторонѣ какъ теорiю шарлатанства, такъ и теорiю аллегорiи, постараемся прислушаться съ вниманiемъ и симпатiею къ отдаленному, неясному гулу, доходящему къ намъ отъ вѣковъ язычества; не удастся ли намъ убѣдиться, по крайней мѣрѣ, въ томъ, что въ основѣ ихъ лежитъ извѣстнаго рода фактъ, что и языческiе вѣка не были вѣками лжи и безумiя, но что они на свой собственный, хотя и жалкiй ладъ, отличались также правдивостью и здравомыслiемъ!

Вы помните одну изъ фантазiй Платона о человѣкѣ, который дожилъ до зрѣлаго возраста въ темной пещерѣ и котораго затѣмъ внезапно вывели на открытый воздухъ, посмотрѣть восходъ солнца. Каково, надо полагать, было его удивленiе, его восторженное изумленiе при видѣ зрѣлища, ежедневно созерцаемаго нами съ полнымъ равнодушiемъ! Съ открытымъ, свободнымъ чувствомъ ребенка и вмѣстѣ съ тѣмъ съ зрѣлымъ умомъ возмужалаго человѣка, глядѣлъ онъ на это зрѣлище, и оно воспламенило его сердце; онъ распозналъ въ немъ божественную природу, и душа его поверглась передъ нимъ въ глубокомъ почитанiи. Да, такимъ именно дѣтскимъ величiемъ отличались первобытные народы. Первый мыслитель-язычникъ среди дикихъ людей, первый человѣкъ, начавшiй мыслить, представлялъ собою именно такого возмужалаго ребенка Платона: простосердечный и открытый, какъ дитя; но вмѣстѣ съ тѣмъ въ немъ чувствуется уже сила и глубина зрѣлаго человѣка. Онъ не далъ еще природѣ названiя, онъ не объединилъ еще въ одномъ словѣ все это безконечное разнообразiе зрительныхъ впечатлѣнiй, звуковъ, формъ, движенiй, что мы теперь называемъ общимъ именемъ - вселенная, природа, или какъ-либо иначе, и такимъ образомъ отдѣлываемся отъ нихъ однимъ словомъ. Для дикаго, глубоко-чувствовавшаго человѣка все было еще ново, не прикрыто словами и формулами; все стояло передъ нимъ въ оголенномъ видѣ, ослѣпляло его своимъ свѣтомъ, прекрасное, грозное, невыразимое. Природа была для него тѣмъ, чѣмъ она остается всегда для мыслителя и пророка,- сверхъ-естественной. Эта скалистая земля, зеленая и цвѣтущая, эти деревья, горы, рѣки, моря съ своимъ вѣчнымъ говоромъ; это необозримое, глубокое море лазури, рѣющее надъ головой человѣка; вѣтеръ, проносящiйся вверху; черныя тучи, громоздящiяся одна на другую, постоянно измѣняющiя свои формы и разражающiяся то огнемъ, то градомъ и дождемъ,- что такое все это? Да, что? Въ сущности, мы не знаемъ этого до сихъ поръ и никогда не въ состоянiи будемъ узнать. Мы избѣгаемъ затруднительнаго положенiя, благодаря вовсе не тому, что обладаемъ большею прозорливостью, а благодаря своему легкому отношенiю, своему невниманiю, недостатку глубины въ нашемъ взглядѣ на природу. Мы перестаемъ удивляться всему этому только потому, что перестаемъ думать объ этомъ. Вокругъ нашего существа образовалась толстая, затвердѣлая оболочка традицiй, ходячихъ фразъ, однихъ только словъ, плотно и со всѣхъ сторонъ обволакивающая всякое понятiе, какое бы мы не составили себѣ. Мы называемъ этотъ огонь, прорѣзывающiй черное, грозное облако, "электричествомъ", изучаемъ его научнымъ образомъ и путемъ тренiя шелка и стекла вызываемъ нѣчто подобное ему; но что такое оно? Что производитъ его? Откуда появляется оно? Куда исчезаетъ? Наука много сдѣлала для насъ; но жалка та наука, которая захотѣла бы скрыть отъ насъ всю громаду, глубину, святость нескончаемаго незнанiя, куда мы никогда не можемъ проникнуть и на поверхности котораго все наше знанiе плаваетъ подобно легкому налету. Этотъ мiръ, несмотря на все наше знанiе и всѣ наши науки, остается до сихъ поръ чудомъ, удивительнымъ, неисповѣдимымъ, волшебнымъ для всякаго, кто задумается надъ нимъ.

А великая тайна времени, не представляетъ ли она другого чуда; безграничное, молчаливое, никогда не знающее покоя, это, такъ называемое, время, катящееся, устремляющееся, быстрое, молчаливое, какъ все уносящiй приливъ океана, въ которомъ мы и вся вселенная мелькаемъ, подобно испаренiямъ, подобно тѣни, появляясь и затѣмъ исчезая, - оно навсегда останется въ буквальномъ смыслѣ чудомъ; оно поражаетъ насъ и мы умолкаемъ, такъ какъ намъ недостаетъ словъ, чтобы говорить о немъ. Эта вселенная, увы, - что могъ знать о ней дикiй человѣкъ? Что можемъ знать даже мы? Что она - сила, совокупность силъ, сложенныхъ на тысячу ладовъ; сила, которая не есть мы, - вотъ и все; она не мы, она - нѣчто совершенно отличное отъ насъ. Сила, сила, повсюду сила; мы сами - таинственная сила въ центрѣ всего этого. "Нѣтъ на проѣзжей дорогѣ такого гнiющаго листа, который не заключалъ бы въ себѣ силы: иначе, какъ бы онъ могъ гнить?" Да, несомнѣнно, даже для мыслителя-атеиста, если таковой вообще возможенъ, это должно составлять также чудо, этотъ громадный, безпредѣльный вихрь силы, объемлющiй насъ здѣсь; вихрь, никогда не стихающiй, столь же высоко вздымающiйся, какъ сама необъятность, столь же вѣковѣчный, какъ сама вѣчность. Что такое онъ? - Творенiе Бога, отвѣчаютъ люди религiозные, творенiе всемогущаго Бога! Атеистическое знанiе, со своей научной номенклатурой, со своими отвѣтами и всякой всячиной, лепечетъ о немъ свои жалкiя рѣчи, какъ если бы дѣло шло о ничтожномъ, мертвомъ веществѣ, которое можно разлить въ лейденскiя банки и продавать съ прилавка. Но природный здравый смыслъ человѣка во всѣ времена, если только человѣкъ честно обращается къ нему, провозглашаетъ, что это - нѣчто живое, о, да, нѣчто невыразимое, божественное, по отношенiю къ чему, какъ бы ни было велико наше знанiе, намъ болѣе всего приличествуетъ благоговѣнiе, преклоненiе и смиренiе, молчаливое поклоненiе, если нѣтъ словъ.

Затѣмъ я замѣчу еще: то дѣло, для котораго въ такое время, какъ наше, необходимъ пророкъ или поэтъ, поучающiй и освобождающiй людей отъ этой нечестивой прикрышки, отъ этой номенклатуры и ходячихъ научныхъ фразъ, въ прежнiя времена совершалъ самъ для себя всякiй серьезный умъ, не загроможденный еще подобными представленiями. Мiръ, являющiйся теперь божественнымъ только въ глазахъ избранниковъ, былъ тогда таковымъ для всякаго, кто обращалъ къ нему свой открытый взоръ. Человѣкъ стоялъ тогда нагой передъ нимъ, лицомъ къ лицу. "Все было божественно или Богъ". Жанъ Поль находитъ еще, что мiръ таковъ; гигантъ Жанъ Поль, имѣвшiй достаточно силъ, чтобы не поддаться ходячимъ фразамъ; но тогда не было ходячихъ фразъ. Канопа [Звѣзда 1-й величины в созвѣздiи Аргонавтовъ], сiяющая въ высотѣ надъ пустыней, своимъ синимъ алмазнымъ блескомъ, этимъ дикимъ синимъ, какъ бы одухотвореннымъ, блескомъ, гораздо болѣе яркимъ, чѣмъ какой мы знаемъ въ нашихъ странахъ, проникала въ самое сердце дикаго измаильтянина, для котораго она служила путеводной звѣздой въ безбрежной пустынѣ. Его дикому сердцу, вмѣщавшему въ себя всѣ чувства, но не знавшему еще ни одного слова для выраженiя ихъ, эта Канопа должна была казаться маленькимъ глазомъ, глядящимъ на него изъ глубины самой вѣчности и открывающимъ ему внутреннiй блескъ. Развѣ мы не можемъ понять, какимъ образомъ эти люди почитали Канопу, какъ они стали, такъ называемыми, сабеитами, почитателями звѣздъ? Такова, по моему мнѣнiю, тайна всякаго рода языческихъ религiй. Поклоненiе есть высшая степень удивленiя; удивленiе, не знающее никакихъ границъ и никакой мѣры, и есть поклоненiе. Для первобытныхъ людей всѣ предметы и каждый предметъ, какой только они видѣли существующiмъ рядомъ съ собою, представлялся эмблемой божественнаго, эмблемой какого-то Бога.

И обратите вниманiе, какая непрерывающаяся никогда нить истины проходитъ здѣсь. Развѣ божество не говоритъ также и нашему уму въ каждой звѣздѣ, въ каждой былинкѣ, если только мы откроемъ свои глаза и свою душу? Наше почитанiе не имѣетъ теперь такого характера, но не считается развѣ до сихъ поръ особымъ даромъ, признакомъ того, что мы называемъ "поэтической натурой"; способность видѣть въ каждомъ предметѣ его божественную красоту, видѣть, насколько каждый предметъ представляетъ до сихъ поръ дѣйствительно "окно, черезъ которое мы можемъ заглянуть въ самую безконечность"? Человѣка, способнаго въ каждомъ предметѣ подмѣчать то, что заслуживаетъ любви, мы называемъ поэтомъ, художникомъ, генiемъ, человѣкомъ одареннымъ, любвеобильнымъ. Эти бѣдные сабеиты дѣлали на свой ладъ то же, что дѣлаетъ и такой великiй человѣкъ. Какимъ бы образомъ они ни дѣлали это, во всякомъ случаѣ уже одно то, что они дѣлали, говоритъ въ ихъ пользу: они стояли выше, чѣмъ совершенно глупый человѣкъ, чѣмъ лошадь или верблюдъ, именно ни о чемъ подобномъ не помышляющiе!

Но теперь, если все, на что бы мы не обратили свой взоръ, является для насъ эмблемой Всевышняго Бога, то, прибавлю я, еще въ большей мѣрѣ, чѣмъ всякая внѣшняя вещь, представляетъ подобную эмблему самъ человѣкъ. Вы слышали извѣстныя слова Св. Златоуста, сказанныя имъ относительно шекинаха или скинiи завѣта, видимаго откровенiя Бога, даннаго евреямъ: "Истинный шекинахъ есть человѣкъ!" Да, именно такъ; это вовсе не пустая фраза, это дѣйствительно такъ. Суть нашего существа, то таинственное, что называетъ само себя "я" - увы, какiя слова имѣемъ мы для обозначенiя всего этого - есть дыханiе неба. Высочайшее существо открываетъ самого себя въ человѣкѣ. Это тѣло, эти способности, эта жизнь наша - развѣ не составляетъ все это, какъ бы, внѣшняго покрова сущности, неимѣющей имени? "Существуетъ одинъ только храмъ во вселенной, говоритъ благочестивый Новалисъ, и этотъ храмъ есть тѣло человѣка. Нѣтъ святыни больше этой возвышенной формы. Наклонять голову передъ людьми - значитъ воздавать должное почтенiе этому откровенiю во плоти. Мы касаемся неба, когда возлагаемъ руку свою на тѣло человѣка!" Отъ всего этого сильно отдаетъ, какъ бы, пустой риторикой, но въ дѣйствительности это далеко не риторика. Если хорошо поразмыслить, то окажется, что мы имѣемъ дѣло съ научнымъ фактомъ, что это - дѣйствительная истина, высказанная тѣми словами, какими мы можемъ располагать. Мы чудо изъ чудесъ, великая, неисповѣдимая тайна Бога. Мы не можемъ понять ее, мы не знаемъ, какъ говорить о ней, но мы можемъ чувствовать и знать, если хотите, что это именно такъ.

Несомнѣнно, что эту истину чувствовали нѣкогда болѣе живо, чѣмъ теперь. Раннiя поколѣнiя человѣчества, сохранявшiя въ себѣ свѣжесть юноши и отличавшiяся вмѣстѣ съ тѣмъ глубиной серьезнаго человѣка, не думавшiя, что они покончили уже со всѣмъ небеснымъ и земнымъ, давши всему научныя названiя, но глядѣвшiя прямо на мiръ Божiй съ благоговѣнiемъ и удивленiемъ, - они чувствовали сильнѣе, что есть божественнаго въ человѣкѣ и природѣ, они могли, не будучи сумасшедшими, почитать природу, человѣка и послѣдняго болѣе, чѣмъ что-либо другое въ этой природѣ. Почитать,- это, какъ я сказалъ выше, значитъ безгранично удивляться, и они могли дѣлать это со всею полнотою своихъ способностей, со всею искренностью своего сердца. Я считаю почитанiе героевъ великимъ отличительнымъ признакомъ въ системахъ древней мысли. То, что я называю густой переплетшейся чащей язычества, выросло изъ многихъ корней; всякое удивленiе, всякое поклоненiе какой-либо звѣздѣ или какому-либо предмету составляло корень или одну изъ нитей корня, но почитанiе героевъ - самый глубокiй корень изъ всѣхъ, главный, стержневой корень, который въ значительнѣйшей мѣрѣ питаетъ и роститъ все остальное.

И теперь, если даже почитанiе звѣзды имѣло свое извѣстное значенiе, то насколько же большее значенiе могло имѣть почитанiе героя! Почитанiе героя, это есть трансцендентное удивленiе передъ великимъ человѣкомъ. Я говорю, что великiе люди - удивительные люди до сихъ поръ; я говорю, что, въ сущности нѣтъ ничего другого удивительнаго! Въ груди человѣка нѣтъ чувства болѣе благороднаго, чѣмъ это удивленiе передъ тѣмъ, кто выше его. И въ настоящiй моментъ, какъ и вообще во всѣ моменты, оно производитъ оживотворяющее влiянiе на жизнь человѣка. Религiя, утверждаю я, держится на немъ; не только языческая, но и гораздо болѣе высокiя и болѣе истинныя религiи, всѣ религiи, извѣстныя до сихъ поръ. Почитанiе героя, удивленiе, исходящее изъ самаго сердца и повергающее человѣка ницъ, горячая, безпредѣльная покорность передъ идеально-благороднымъ, богоподобнымъ человѣкомъ, - не таково ли именно зерно самаго христiанства? Величайшiй изъ всѣхъ героевъ есть Тотъ, Котораго мы не станемъ называть здѣсь! Размышляйте объ этой святынѣ въ святомъ безмолвiи; вы найдете, что она есть послѣднее воплощенiе принципа, проходящаго красною нитью черезъ всю земную исторiю человѣка.

Или, обращаясь къ низшимъ, менѣе невыразимымъ явленiямъ, не видимъ ли мы, что всякая лойальность (вѣрность, преданность) также родственна религiозной вѣрѣ? Вѣра есть лойальность по отношенiю къ какому-либо вдохновленному учителю, возвышенному герою. И что такое, слѣдовательно, самая лойальность, это дыханiе жизни всякаго общества, какъ не слѣдствiе почитанiя героевъ, какъ не покорное удивленiе передъ истиннымъ величiемъ? Общество основано на почитанiи героевъ. Всякаго рода званiя и ранги, на которыхъ покоится человѣческое единенiе, представляютъ собою то, что мы могли бы назвать героархiею (правленiемъ героевъ) или iерархiею, такъ какъ эта героархiя заключаетъ въ себѣ достаточно также и "святого"! Duke (герцогъ) означаетъ - Dux, предводитель; Kon-ning, Kan-ning - человѣкъ, который знаетъ или можетъ. Всякое общество есть выраженiе почитанiя героевъ въ ихъ постепенной градацiи, и нельзя сказать, чтобы эта постепенность была совершенно несоотвѣтствующей дѣйствительности; - есть почтенiе и повиновенiе, оказываемыя людямъ дѣйствительно великимъ и мудрымъ. Постепенность, повторяю я, нельзя сказать, чтобы совершенно несоотвѣтствующая дѣйствительности! Всѣ они, эти общественные сановники, точно банковые билеты, всѣ они представляютъ золото, но, увы, среди нихъ всегда находится немало поддѣльныхъ билетовъ. Мы можемъ производить свои операцiи при нѣкоторомъ количествѣ поддѣльныхъ, фальшивыхъ денежныхъ знаковъ, даже при значительномъ количествѣ ихъ; но это становится рѣшительно невозможнымъ, когда они всѣ поддѣльные или когда большая часть ихъ такова! Нѣтъ, тогда должна наступить революцiя, тогда подымаются крики демократiи, провозглашается свобода и равенство и я не знаю еще что; тогда всѣ билеты считаются фальшивыми; ихъ нельзя обмѣнять на золото, и народъ въ отчаянiи начинаетъ кричать, что золота вовсе нѣтъ и никогда не было! "Золото", почитанiе героевъ, тѣмъ не менѣе существуетъ, какъ оно существовало всегда и повсюду, и оно не можетъ исчезнуть, пока существуетъ человѣкъ.

Я хорошо знаю, что въ настоящее время почитанiе героевъ признается уже культомъ отжившимъ, окончательно прекратившимъ свое существованiе. Нашъ вѣкъ по причинамъ, которыя составятъ нѣкогда достойный предметъ изслѣдованiя, есть вѣкъ, отрицающiй, такъ сказать, самое существованiе великихъ людей, отрицающiй самую желательность ихъ. Покажите нашимъ критикамъ великаго человѣка, напримѣръ Лютера, и они начнутъ съ такъ называемаго ими "объясненiя"; они не преклонятся передъ нимъ, а примутся измѣрять его и найдутъ, что онъ принадлежитъ къ людямъ мелкой породы! Онъ былъ "продуктомъ своего времени", скажутъ они. Время вызвало его, время сдѣлало все, онъ же не сдѣлалъ ничего такого, чего бы мы, маленькiе критики, не могли также сдѣлать! Жалкiй трудъ, по моему мнѣнiю, представляетъ такая критика. Время вызвало? Увы, мы знали времена, довольно громко призывавшiя своего великаго человѣка, но не обрѣтавшiя его! Его не оказывалось на лицо. Провидѣнiе не посылало его. Время, призывавшее его изо всѣхъ силъ, должно было погрузиться въ забвенiе, такъ какъ онъ не пришелъ, когда его звали.

Ибо, если мы хорошенько подумаемъ, то убѣдимся, что никакому времени не угрожала бы гибель, если бы оно могло найти достаточно великаго человѣка: мудраго, чтобы вѣрно опредѣлить потребности времени, отважнаго, чтобы повести его прямой дорогой къ цѣли; въ этомъ - спасенiе всякаго времени. Но я сравниваю пошлыя и безжизненныя времена съ ихъ безвѣрiемъ, бѣдствiями, замѣшательствами, съ ихъ сомнѣвающимся и нерѣшительнымъ характеромъ, съ ихъ затруднительными обстоятельствами, времена, безпомощно размѣнивающiяся на все худшiя и худшiя бѣдствiя, приводящiя ихъ къ окончательной гибели, - все это сравниваю я съ сухимъ, мертвымъ лѣсомъ, ожидающимъ лишь молнiи съ неба, которая воспламенила бы его. Великiй человѣкъ, съ его свободной силой, исходящей прямо изъ рукъ Божьихъ, есть молнiя. Его слово - мудрое, спасительное слово; въ него могутъ всѣ повѣрить. Все воспламеняется тогда вокругъ этого человѣка, разъ онъ ударяетъ своимъ словомъ, и все пылаетъ огнемъ, подобнымъ его собственному. Думаютъ, что его вызвали къ существованiю эти сухiя, превращающiяся въ прахъ вѣтви. Конечно, онъ былъ для нихъ крайне необходимъ, но, что касается до того, чтобы они вызвали!.. Критики, кричащiе кричащiя: "Глядите, развѣ это не дерево производитъ огонь!" - обнаруживаютъ, думаю я, большую близорукость. Не можетъ человѣкъ болѣе печальнымъ образомъ засвидѣтельствовать свое собственное ничтожество, какъ выказывая невѣрiе въ великаго человѣка. Нѣтъ болѣе печальнаго симптома для людей извѣстнаго поколѣнiя, чѣмъ подобная всеобщая слѣпота къ духовной молнiи, съ одной вѣрой лишь въ кучу сухихъ безжизненныхъ вѣтвей. Это - послѣднее слово невѣрiя. Во всякую эпоху мiровой исторiи мы всегда найдемъ великаго человѣка, являющагося необходимымъ спасителемъ своего времени, молнiею, безъ которой вѣтви никогда не загорѣлись бы. Исторiя мiра, какъ уже я говорилъ, это - бiографiя великихъ людей.

Наши маленькiе критики дѣлаютъ все зависящее отъ нихъ для того, чтобы двигать впередъ безвѣрiе и парализовать всеобщую духовную дѣятельность; но, къ счастью, они не всегда могутъ вполнѣ успѣвать въ своемъ дѣлѣ. Во всякiя времена для человѣка бываетъ возможно подняться достаточно высоко, чтобы почувствовать, что они и ихъ доктрины - химеры и паутины. И что особенно замѣчательно, никогда, ни въ какiя времена, они не могли всецѣло искоренить изъ сердецъ живыхъ людей извѣстнаго, совершенно исключительнаго почитанiя великихъ людей: неподдѣльнаго удивленiя, обожанiя, - какимъ бы затемненнымъ и извращеннымъ оно ни представлялось. Почитанiе героевъ будетъ существовать вѣчно, пока будетъ существовать человѣкъ. Босвэлль даже въ восемнадцатомъ вѣкѣ почитаетъ искренно своего Джонсона. Невѣрующiе французы вѣрятъ въ своего Вольтера, и почитанiе героя проявляется у нихъ крайне любопытнымъ образомъ въ послѣднiй моментъ его жизни, когда они "закидали его розами". Этотъ эпизодъ въ жизни Вольтера всегда казался мнѣ чрезвычайно интереснымъ. Дѣйствительно, если христiанство являетъ собою высочайшiй образецъ почитанiя героевъ, то здѣсь, въ вольтерiанизмѣ, мы находимъ одинъ изъ наиболѣе низкихъ! Тотъ, чья жизнь была въ нѣкоторомъ родѣ жизнью антихриста, и въ этомъ отношенiи представляетъ любопытный контрастъ. Никакой народъ никогда не былъ такъ мало склоненъ удивляться передъ чѣмъ бы то ни было, какъ французы временъ Вольтера. Пересмѣиванiе составляло характерную особенность всего ихъ душевнаго склада; обожанiю не было здѣсь ни малѣйшаго мѣстечка. Однако, посмотрите! Фернейскiй старецъ прiѣзжаетъ въ Парижъ, пошатывающiйся, дряхлый человѣкъ восьмидесяти четырехъ лѣтъ. Онъ чувствуетъ, что онъ также герой въ своемъ родѣ, что онъ всю жизнь свою боролся съ заблужденiемъ и несправедливостью, освобождалъ Каласовъ, разоблачалъ высокопоставленныхъ лицемѣровъ, что онъ, короче, тоже боролся (хотя и страннымъ образомъ), какъ подобаетъ отважному человѣку. Они понимаютъ также, что если пересмѣиванiе - великое дѣло, то никогда не было такого пересмѣшника. Въ немъ они видятъ свой собственный воплощенный идеалъ; онъ то, къ чему всѣ они стремятся; типичнѣйшiй французъ изъ всѣхъ французовъ. Онъ, собственно, ихъ богъ, тотъ богъ, какого они могутъ исповѣдывать. Развѣ всѣ они, дѣйствительно, не почитаютъ его, начиная съ королевы Антуанетты до таможеннаго досмотрщика въ портѣ С.-Дени? Благородныя особы переодѣваются въ трактирныхъ слугъ. Почтосодержатель съ грубой бранью приказываетъ ямщику: "Погоняй хорошенько, ты везешь господина Вольтера". Въ Парижѣ его карета составляетъ "ядро кометы, хвостъ которой наполняетъ всѣ улицы". Дамы выдергиваютъ изъ его шубы по нѣсколько волосковъ, чтобы сохранить ихъ, какъ святыя реликвiи. Во всей Францiи все самое возвышенное, прекрасное, благородное сознавало, что этотъ человѣкъ былъ еще выше, еще прекраснѣе, еще благороднѣе.

Да, отъ скандинавскаго Одина до англiйскаго Самуила Джонсона, отъ божественнаго основателя христiанства до высохшаго первосвященника энциклопедизма, во всѣ времена и во всѣхъ мѣстахъ, героямъ всегда поклонялись. И такъ будетъ вѣчно. Мы всѣ любимъ великихъ людей: любимъ, почитаемъ ихъ и покорно преклоняемся передъ ними. И можемъ ли мы честно преклоняться передъ чѣмъ-либо другимъ? А! Развѣ не чувствуетъ всякiй правдивый человѣкъ, какъ онъ самъ становится выше, воздавая должное уваженiе тому, что дѣйствительно выше его? Въ сердцѣ человѣка нѣтъ чувства болѣе благороднаго, болѣе благословеннаго, чѣмъ это. Мысль, что никакая разъѣденная скептицизмомъ логика, никакая всеобщая пошлость, неискренность, черствость, какого бы то ни было времени съ его вѣянiями, не могутъ разрушить той благородной прирожденной преданности, того почитанiя, какое присуще человѣку, - мысль эта доставляетъ мнѣ громадное утѣшенiе. Въ эпохи невѣрiя, которыя скоро и неизбѣжно превращаются въ эпохи революцiй, многое, какъ это всякiй легко можетъ замѣтить, претерпѣваетъ крушенiе, стремится къ печальному упадку и разрушенiю. Что же касается моего мнѣнiя относительно переживаемаго нами времени, то въ этой несокрушимости культа героевъ я склоненъ видѣть тотъ вѣчный алмазъ, дальше котораго не можетъ пойти безпорядочное разрушенiе, обнаруживаемое революцiоннымъ ходомъ вещей... Безпорядочное разрушенiе вещей, распадающихся на мелкiя части, обрушивающихся съ трескомъ и опрокидывающихся вокругъ насъ въ наши революцiонные годы, будетъ продолжаться именно до этого момента, но не дольше. Это - вѣчный краеугольный камень, на которомъ снова будетъ воздвигнуто зданiе. Въ томъ, что человѣкъ такъ или иначе поклоняется героямъ; что мы, всѣ мы почитаемъ и обязательно будемъ всегда почитать великихъ людей,- я вижу живую скалу среди всевозможныхъ крушенiй, единственную устойчивую точку въ современной революцiонной исторiи, которая иначе представлялась бы бездонной и безбрежной.

Такова истина, которую я нахожу въ язычествѣ древнихъ народовъ; она только прикрыта старымъ, поношеннымъ одѣянiемъ, но духъ ея все же истиненъ. Природа до сихъ поръ остается божественной, она до сихъ поръ - откровенiе трудовъ Божьихъ; герой до сихъ поръ почитается. Но именно это же самое, - правда, въ формахъ еще только зарождающихся, бѣдныхъ, связанныхъ,- и всѣ языческiя религiи стараются, какъ могутъ, выдвинуть впередъ. Я думаю, что скандинавское язычество представляетъ для насъ въ данномъ случаѣ большiй интересъ, чѣмъ всякая другая форма язычества. Прежде всего, оно принадлежитъ позднѣйшему времени; оно продержалось въ сѣверныхъ областяхъ Европы до конца одиннадцатаго столѣтiя; восемьсотъ лѣтъ тому назадъ норвежцы были еще поклонниками Одина. Затѣмъ, оно интересно, какъ вѣрованiе нашихъ отцовъ, людей, чья кровь течетъ еще въ нашихъ жилахъ и на кого мы, безъ сомнѣнiя, походимъ еще до сихъ поръ такъ сильно. Странно: они дѣйствительно вѣрили въ это, тогда какъ мы вѣримъ въ нѣчто совершенно иное. Остановимся же нѣсколько, въ виду многихъ причинъ, на бѣдномъ древне-скандинавскомъ вѣрованiи. Мы располагаемъ достаточными данными, чтобы сдѣлать это, такъ какъ скандинавская миθологiя сохранилась довольно хорошо, что еще болѣе увеличиваетъ ея интересъ.

На этомъ удивительномъ островѣ Исландiи, приподнятомъ, какъ говорятъ геологи, со дна моря, благодаря дѣйствiю огня; въ дикой стране безплодiя и лавы, ежегодно поглощаемой въ теченiи многихъ мѣсяцевъ грозными бурями, а въ лѣтнюю пору блещущей своей дикой красотой; сурово и неприступно подымающейся здѣсь, въ Сѣверномъ океанѣ, съ своими снѣжными вершинами, шумящими гейзерами, сѣрными озерами и страшными вулканическими безднами, подобно хаотическому, опустошенному полю битвы между огнемъ и льдомъ, - здѣсь-то, говорю я, гдѣ менѣе, чѣмъ во всякомъ другомъ мѣстѣ, стали бы искать литературныхъ или вообще письменныхъ памятниковъ, было записано воспоминанiе о дѣлахъ давно минувшихъ. Вдоль морского берега этой дикой страны тянется луговая полоса земли, гдѣ можетъ пастись скотъ, а благодаря ему и добычѣ, извлекаемой изъ моря, существовать люди; люди эти отличались, по-видимому, поэтическимъ чувствомъ; имъ были доступны глубокiя мысли и они умѣли музыкально выражать ихъ. Многаго не существовало бы, если бы море не выдвинуло изъ своей глубины этой Исландiи, если бы она не была открыта древними скандинавами! Многiе изъ древнихъ скандинавскихъ поэтовъ были уроженцами Исландiи.

Семундъ, одинъ изъ первыхъ христiанскихъ священниковъ на этомъ островѣ, питавшiй, быть можетъ, нѣсколько запоздалыя симпатiи къ язычеству, собралъ нѣкоторыя изъ мѣстныхъ старинныхъ языческихъ пѣсенъ, уже начинавшихъ выходить изъ употребленiя въ то время, - именно поэмы или пѣсни миθическаго, пророческаго, главнымъ же образомъ религiознаго содержанiя, называемыя древне-скандинавскими критиками Древней или поэтической Эддой. Этимологическое происхоженiе слова Эдда неизвѣстно; думаютъ, что оно означаетъ предки. Затѣмъ Снорро Стурлесонъ, личность въ высшей степени замѣчательная, исландскiй дворянинъ, воспитанный внукомъ этого самаго Семунда, задумалъ, почти столѣтiе спустя, въ числѣ другихъ своихъ работъ, составить нѣчто вродѣ прозаической синоптики всей миθологiи и освѣтить ее новыми отрывками изъ сохранившихся по традицiи стиховъ. Работу эту онъ выполнилъ съ замѣчательнымъ умѣньемъ и прирожденнымъ талантомъ, съ тѣмъ, что называютъ иные безсознательнымъ искусствомъ; получился трудъ совершенно ясный и понятный, который прiятно читать даже въ настоящее время; это - Новая или прозаическая Эдда. Благодаря этимъ произведенiямъ, а также многочисленнымъ сагамъ, въ большинствѣ случаевъ исландскаго происхожденiя, и пользуясь исландскими и неисландскими комментарiями, каковыми до сихъ поръ ревностно занимаются на сѣверѣ, мы можемъ даже теперь познакомиться непосредственно съ дѣломъ, стать, такъ сказать, лицомъ къ лицу съ системой древне-скандинавскаго вѣрованiя. Забудемъ, что это было ошибочное вѣрованiе; отнесемся къ нему, какъ къ старинной мысли, и посмотримъ, нѣтъ ли въ ней чего-либо такого, чему мы могли бы симпатизировать въ настоящее время. Главную, отличительную черту этой древне-скандинавской миθологiи я вижу въ олицетворенiи видимыхъ явленiй природы: серьезное, чистосердечное признанiе явленiй физической природы, какъ дѣла всецѣло чудеснаго, изумительнаго и божественнаго. То, что мы изучаемъ теперь, какъ предметъ нашего знанiя, вызывало у древнихъ скандинавовъ удивленiе, и они, пораженные благоговѣйнымъ ужасомъ, повергались передъ нимъ ницъ, какъ передъ предметомъ своей религiи. Темные, непрiязненныя силы природы они представляли себѣ въ образѣ "iотуновъ", гигантовъ, громадныхъ косматыхъ существъ съ демоническимъ характеромъ. Морозъ, огонь, морская буря - это iотуны. Добрыя же силы, какъ лѣтнее тепло, солнце, это - боги. Власть надъ вселенной раздѣляется между тѣми и другими; они живутъ отдѣльно и находятся въ вѣчной смертельной междоусобицѣ. Боги живутъ вверху, въ Асгардѣ, въ саду Асовъ или божествъ; жилищемъ же iотуновъ служитъ iотунхеймъ, - отдаленная, мрачная страна, гдѣ царитъ хаосъ.

Странно все это, но не безсодержательно, не безсмысленно, если только мы попристальнѣе всмотримся въ самую суть! Сила огня, напримѣръ, которую мы обозначаемъ какимъ-нибудь избитымъ химическимъ терминомъ, скрывающимъ отъ насъ самихъ лишь дѣйствительный характеръ чуда, сказывающагося въ этомъ явленiи, какъ и во всѣхъ другихъ, для этихъ древнихъ скандинавовъ представляетъ Лока, самаго быстраго, самаго вкрадчиваго демона изъ семьи iотуновъ. Дикари Марiанскихъ острововъ (разсказываютъ испанскiе путешественники) считали огонь, до тѣхъ поръ ими никогда невиданный, также дьяволомъ или богомъ, живущимъ въ сухомъ деревѣ и жестоко кусающимся, если прикоснуться къ нему. Но никакая химiя, если только ея не будетъ поддерживать тупоумiе, не можетъ скрыть и отъ насъ того, что пламя есть чудо. Дѣйствительно, что такое пламя?.. Морозъ - древнiй скандинавскiй ясновидецъ считаетъ чудовищнымъ, сѣдовласымъ iотуномъ, исполиномъ Римомъ (Thrym'омъ, Hrym'омъ или Rime'омъ); это старинное слово теперь почти совсѣмъ вышло изъ употребленiя въ Англiи, но его до сихъ поръ употребляютъ въ Шотландiи для обозначенiя инея. Римъ былъ тогда не мертвеннымъ химическимъ соединенiемъ, какъ теперь, а живымъ iотуномъ или демономъ; чудовищный iотунъ Римъ пригонялъ своихъ лошадей на ночь домой и принимался "расчесывать имъ гривы"; этими лошадьми были градовыя тучи или быстрые морозные ветры. Ледяныя глыбы, это - его коровы, нѣтъ, не его, а его родственника, коровы исполина Имира; этому Имиру стоило только "взглянуть на скалы" своимъ дьявольскимъ глазомъ и онѣ раскалывались отъ блеска его.

Громъ не считали тогда только электричествомъ, проистекающимъ изъ стекла или смолы; это былъ богъ Donner (громъ) или Торъ; онъ же богъ и благодѣтельнаго лѣтняго тепла. Громъ - это его гнѣвъ; нагромождающiяся черныя тучи, это - нахмуренныя грозныя брови Тора; огненная стрѣла, раздирающая небо, это - всесокрушающiй молотъ, опускаемый рукою Тора; онъ мчится на своей гулкой колесницѣ по вершинамъ горъ, это - раскаты грома; гнѣвно "дуетъ онъ въ свою красную бороду", это - шелестъ и порывы вѣтра передъ тѣмъ, какъ начинаетъ громъ гремѣть. Напротивъ, Бальдеръ, бѣлый богъ, прекрасный, справедливый и благодѣтельный (первые христiанскiе миссiонеры находили его похожимъ на Христа), - это солнце, прекраснѣйшее изъ всѣхъ видимыхъ предметовъ; оно остается и для насъ все также чудесно, все также божественно, несмотря на всѣ наши астрономiи и календари! Но, быть можетъ, самымъ замѣчательнымъ изъ всѣхъ боговъ, о какихъ только мы слышали разсказы, является тотъ богъ, слѣды котораго открыты были нѣмецкимъ этимологомъ Гриммомъ,- богъ Wunsch или Wish (желанiе). Богъ Уишъ; онъ можетъ дать намъ все, чего бы только мы ни пожелали (wished)! He слышится ли въ этомъ крайне искреннiй, хотя вмѣстѣ съ тѣмъ и крайне грубый еще голосъ человѣческой души; самый грубый идеалъ, какой только человѣкъ когда-либо создавалъ себѣ; идеалъ, дающiй себя чувствовать еще и въ новѣйшихъ формахъ нашей духовной культуры? Болѣе возвышенныя размышленiя должны показать намъ, что богъ Уишъ не есть истинный богъ.

О другихъ богахъ или iотунахъ я упомяну лишь ради ихъ этимологическаго интереса; морская буря - это iотунъ Эгиръ, весьма опасный iотунъ; и въ наше время на рѣкѣ Трентѣ, какъ мнѣ пришлось слышать, ноттингэмскiе лодочники называютъ извѣстный подъемъ въ рѣкѣ (нѣчто вродѣ обратнаго теченiя, образующаго водовороты, весьма опасные для нихъ) Игеромъ (Eager); они кричатъ: "будьте осторожны, Игеръ идетъ!" Странно; это сохранившееся до сихъ поръ слово является какъ бы пикомъ, подымающимся изъ нѣкоего потопленнаго мiра! Ноттингэмскiе лодочники древнѣйшихъ временъ вѣрили въ бога Эгира. И, дѣйствительно, наша англiйская кровь въ значительной степени та же датская, скандинавская кровь; или, вѣрнѣе сказать, датчанинъ, скандинавъ (Norse), саксонецъ, имѣютъ въ сущности лишь внѣшнiя, поверхностныя различiя: одинъ язычникъ, другой христiанинъ и т.п. На пространствѣ всего острова мы перемѣшаны въ особенности сильно съ датчанами собственно, что объясняется ихъ безпрестанными набегами, и притомъ въ большой пропорцiи, естественно, вдоль восточнаго берега, и больше всего, какъ я нахожу, въ сѣверной окраинѣ. Начиная съ Гембера вверхъ, во всей Шотландiи, говоръ простого народа напоминаетъ поразительно до сихъ поръ исландскiй говоръ; его германизмъ имѣетъ до сихъ поръ особую скандинавскую окраску. Они также - "норманны", если въ этомъ кто-либо можетъ находить особую прелесть!

О главномъ божествѣ, Одинѣ, мы будемъ говорить тотчасъ; теперь же замѣтимъ слѣдующее: главную суть скандинавскаго и въ дѣйствительности всякаго другого язычества составляетъ признанiе силъ природы, какъ дѣятелей олицетворенныхъ, необычайныхъ, божественныхъ, какъ боговъ и демоновъ. Нельзя сказать, чтобы это было непостижимо для насъ. Это - дѣтская мысль человѣка, раскрывающаяся сама собой, съ удивленiемъ и ужасомъ, передъ вѣчно изумительной вселенной. Въ древне-скандинавской системѣ мысли я вижу нѣчто чрезвычайно искреннее, чрезвычайно большее и мужественное. Совершенная простота, грубость, столь непохожая на легкую грацiозность древне-греческаго язычества, составляютъ отличительную особенность этой скандинавской системы. Она - мысль; искренняя мысль глубокихъ, грубыхъ, серьезныхъ умовъ, глядящихъ открыто на окружающiе ихъ предметы. Подходить ко всѣмъ явленiямъ лицомъ къ лицу, сердцемъ къ сердцу составляетъ первую характерную черту всякой хорошей мысли во всѣ времена. Не грацiозная легкость, полу-забава, какъ въ греческомъ язычествѣ, а извѣстная простоватая правдивость, безъискусственная сила, громадная, грубая искренность открываются передъ нами здѣсь. Странное испытываешь чувство, переходя отъ нашихъ прекрасныхъ статуй Аполлона и веселыхъ, смѣющихся миѳовъ къ древне-скандинавскимъ богамъ, "варящимъ эль", чтобы пировать вмѣстѣ съ Эгиромъ, iотуномъ моря, посылающимъ Тора добыть котелокъ въ стране iотуновъ; и Торъ, послѣ многочисленныхъ приключенiй, нахлобучиваетъ котелокъ себѣ на голову, на подобiе огромной шляпы и, исчезая въ немъ совершенно, такъ что ушки котелка касаются его плечъ, возвращается назадъ! Какая-то пустынная громадность, широкое, неуклюжее исполинство характеризуетъ эту скандинавскую систему; чрезмѣрная сила, совершенно еще невѣжественная, шагающая самостоятельно, безъ всякой чужой поддержки своими огромными, невѣрными шагами. Обратите вниманiе хотя бы только на этотъ первоначальный миθъ о творенiи. Боги, овладѣвъ убитымъ гигантомъ Имеромъ, гигантомъ, родившимся изъ "теплыхъ вѣтровъ" и различныхъ веществъ, происшедшихъ изъ борьбы мороза и огня, рѣшили создать изъ него мiръ. Его кровь стала моремъ, его мясо - землей, кости - скалами; изъ его бровей они сдѣлали свой Асгардъ - жилище боговъ; черепъ его превратился въ голубой сводъ величественной безпредѣльности, а мозгъ - въ облака. Какое гипербробдиньягское [Бробдиньяги - исполины въ сатирѣ Свифта: "Путешествiя Гулливера"] дѣло! Мысль необузданная, громадная, исполинская, чудовищная; въ свое время она будетъ укрощена и превратится въ сосредоточенное величiе, не исполино-подобное, но бого-подобное, болѣе могучее, чѣмъ исполинство, въ величiе Шекспировъ и Гете! Эти люди такiе же наши прародители въ духовномъ отношенiи, какъ и въ тѣлесномъ.

Мнѣ нравится также ихъ представленiе о деревѣ Игдразилѣ. Всю совокупность жизни они представляли себѣ въ видѣ дерева. Игдразиль, ясень, древо жизни, глубоко проростаетъ своими корнями въ царство Гелы или смерти; вершина его ствола достигаетъ высокаго неба; его вѣтви распространяются надъ всей вселенной; таково дерево жизни. У корней его, въ царствѣ смерти, возсѣдаютъ три Норны, судьбы, - прошедшее, настоящее и будущее, - онѣ орошаютъ корни дерева водою изъ священнаго источника. Его "вѣтви" съ распускающимися почками и опадающими листьями - событiя, дѣла выстраданныя, дѣла содѣянныя, катастрофы - распространяются надъ всѣми странами и на всѣ времена. Не представляетъ ли каждый листикъ его отдѣльной бiографiи, каждое волоконце - поступка или слова? Его вѣтви, это - исторiя народовъ. Шелестъ, производимый листьями, это шумъ человѣческаго существованiя, все возрастающiй и возрастающiй, начиная съ древнихъ временъ. Оно ростетъ; дыханiе человѣческой страсти слышится въ его шелестѣ; или же бурный вѣтеръ, потрясая его, завываетъ, подобно голосу всѣхъ боговъ. Таковъ - Игдразиль, дерево жизни. Оно - прошедшее, настоящее и будущее; то, что сдѣлано, что дѣлается, что будетъ дѣлаться - "безконечное спряженiе глагола дѣлать". Вдумываясь въ то, какой круговоротъ совершаютъ человѣческiя дѣла, какъ безъисходно перепутывается каждое изъ нихъ со всѣми другими, - какъ слово, сказанное мною сегодня вамъ, вы можете встрѣтить не только у Ульфилы Готскаго, но въ рѣчахъ всѣхъ людей, съ тѣхъ поръ, какъ заговорилъ первый человѣкъ, - я не нахожу сравненiя болѣе подходящаго для даннаго случая, чѣмъ это дерево. Прекрасная аналогiя; прекрасная и величественная. "Механизмъ вселенной" - увы, думайте о немъ лишь контраста ради!

Итакъ, довольно страннымъ кажется это древне-скандинавское воззрѣнiе на природу; довольно значительно отличается оно отъ того, какого придерживаемся мы. Какимъ же образомъ оно сложилось? На это не любятъ отвѣчать особенно точно! Одно мы можемъ сказать,- оно возникло въ головахъ скандинавовъ; въ головѣ, прежде всего, перваго скандинава, который отличался оригинальною силою мышленiя; перваго скандинавскаго "гениального человѣка", какъ намъ слѣдуетъ назвать его! Безчисленное множество людей прошло, совершая свой путь во вселенной со смутнымъ, нѣмымъ удивленiемъ, какое могутъ испытывать даже животныя, или же съ мучительнымъ, безплодно вопрошающимъ удивленiемъ, какое чувствуютъ только люди; пока не появился великiй мыслитель, самобытный человѣкъ, прорицатель, оформленная и высказанная мысль пробудила дремавшiя способности всѣхъ людей и вызвала у нихъ также мысль. Таковъ всегда образъ воздѣйствiя мыслителя, духовнаго героя. Всѣ люди были не далеки отъ того, чтобы сказать то, что сказалъ онъ; всѣ желали сказать это. У всякаго пробуждается мысль, какъ бы отъ мучительнаго заколдованнаго сна и стремится къ его мысли и отвѣчаетъ ей: да, именно такъ! Великая радость для людей, точно наступленiе дня послѣ ночи. Не есть ли это дѣйствительно для нихъ пробужденiе отъ небытiя къ бытiю, отъ смерти къ жизни? Такого человѣка мы до сихъ поръ чтимъ, называемъ его поэтомъ, генiемъ и т.п.; но для дикихъ людей онъ былъ настоящимъ магомъ, творцомъ неслыханнаго, чудеснаго блага, пророкомъ, богомъ! - Разъ пробудившись, мысль уже не засыпаетъ болѣе, она развивается въ извѣстную систему мыслей, ростетъ отъ человѣка къ человѣку, отъ поколѣнiя къ поколѣнiю, пока не достигаетъ своего полнаго развитiя; - послѣ чего эта система мысли не можетъ уже болѣе рости, и должна уступить мѣсто другой.

Для древне-скандинавскаго народа такимъ человѣкомъ, какъ мы представляемъ это себѣ, былъ человѣкъ, называемый теперь Одиномъ, главный скандинавскiй богъ; учитель и вождь души и тѣла; герой съ заслугами не-измѣримыми, удивленiе передъ которымъ, перейдя всѣ извѣстныя границы, превратилось въ обожанiе. Развѣ онъ не обладаетъ способностью отчеканивать свою мысль и многими другими, до сихъ поръ еще вызывающими удивленiе, способностями? Такъ именно, съ безпредѣльною благодарностью должно было чувствовать грубое скандинавское сердце. Развѣ не разрѣшаетъ онъ для нихъ загадку сфинкса этой вселенной, не внушаетъ имъ увѣренности въ ихъ собственную судьбу здѣсь, на землѣ? Благодаря ему, они знаютъ теперь, что должны дѣлать здѣсь и чего должны ожидать впослѣдствiи. Благодаря ему, существованiе ихъ стало явственнымъ, мелодичнымъ; онъ первый сдѣлалъ ихъ жизнь живою! - Мы можемъ называть этого Одина, прародителя скандинавской миθологiи,- Одиномъ или какимъ-либо другимъ именемъ, которое носилъ первый скандинавскiй мыслитель, пока онъ былъ человѣкомъ среди людей. Высказывая свое воззрѣнiе на вселенную, онъ тѣмъ самымъ вызываетъ подобное же воззрѣнiе въ умахъ всѣхъ; оно ростетъ, постоянно развиваясь, и его придерживаются до тѣхъ поръ, пока считаютъ достойнымъ вѣры... Оно начертано въ умахъ всѣхъ, но невидимо, какъ бы симпатическими чернилами, и при его словѣ проявляется съ полной ясностью.- Да, не составляетъ ли во всякую мiровую эпоху пришествiе въ мiръ мыслителя великаго событiя, порождающаго все прочее?

Мы не должны забывать еще одного обстоятельства, объясняющаго отчасти путаницу скандинавскихъ Эддъ. Онѣ составляютъ собственно не одну связную систему мысли, а наслоенiе нѣсколькихъ послѣдовательныхъ системъ. Все это древне-скандинавское вѣрованiе, по времени своего происхожденiя, представляется намъ въ Эддѣ какъ-бы картиной, нарисованной на одномъ и томъ-же полотнищѣ; но въ дѣйствительности это вовсе не такъ. Здѣсь мы имѣемъ дѣло скорѣе съ цѣлымъ рядомъ картинъ, находящихся на всевозможныхъ разстоянiяхъ, помѣщенныхъ во всевозможныхъ глубинахъ, соотвѣтственно послѣдовательному ряду поколѣнiй, прошедшихъ съ тѣхъ поръ, какъ вѣрованiе впервые было возвѣщено. Каждый скандинавскiй мыслитель, начиная съ перваго, внесъ свою долю въ эту скандинавскую систему мысли; постоянно перерабатываемая и осложняемая новыми прибавленiями, она представляетъ въ настоящее время соединенный трудъ всѣхъ ихъ. Никто и никогда не узнаетъ теперь, какова была ея исторiя, какiя измѣненiя претерпѣвала она, переходя отъ одной формы къ другой, благодаря вкладамъ разныхъ мыслителей, слѣдовавшихъ одинъ за другимъ, пока не достигла своей окончательной полной формы, какую мы видимъ въ Эддѣ: ея соборы въ Трабезондѣ, соборы въ Трiентѣ, ея Аθанасiи, Данты, Лютеры, все это погрузилось въ непробудномъ мракѣ ночи, не оставивъ по себѣ никакого слѣда! И все знанiе наше въ данномъ случаѣ должно ограничиться только тѣмъ, что система эта имѣла подобную исторiю. Всякiй мыслитель, гдѣ бы и когда бы онъ не появился, вноситъ въ сферу, куда направляется его мысль, извѣстный вкладъ, новое прiобрѣтенiе, производитъ перемѣну, революцiю. Увы, не погибла ли для насъ и эта величественнѣйшая изъ всѣхъ революцiй, "революцiя", произведенная самимъ Одиномъ, какъ погибло все остальное! Какова исторiя Одина? Какъ-то странно даже говорить, что онъ имѣлъ исторiю; что этотъ Одинъ въ своемъ дикомъ скандинавскомъ одѣянiи, со своими дикими глазами и бородой, грубою скандинавскою рѣчью и обращенiемъ, былъ такой-же человѣкъ, какъ и мы; что у него были тѣ-же печали и радости, что и у насъ; тѣ-же члены, тѣ же черты лица; однимъ словомъ, что въ сущности это былъ абсолютно такой-же человѣкъ, какъ и мы: и онъ совершилъ такое громадное дѣло! Но дѣло, большая часть дѣла, погибло, а отъ самого творца осталось только имя. "Wednesday" (среда), скажутъ люди завтра, т.е. день Одина! Объ Одинѣ исторiя не знаетъ ничего. Относительно его не сохранилось ни одного документа, ни малѣйшаго намека, стоящаго того, чтобы о немъ говорить.

Положимъ, Снорро самымъ невозмутимымъ, почти дѣловымъ тономъ разсказываетъ въ своемъ Heimskringla [Т.е. "Кругъ света", исторiя норвежскихъ королей], какъ Одинъ, геройскiй князь, княжившiй въ мѣстности близъ Чернаго моря, съ двѣнадцатью витязями и многочисленнымъ народомъ былъ стѣсненъ въ своихъ границахъ; какъ онъ вывелъ этихъ Асовъ (азiатовъ) изъ Азiи и послѣ доблестной побѣды остался на житье въ сѣверной части Европы; какъ онъ изобрѣлъ письмена, поэзiю и т.п. и мало по-малу сталъ почитаться скандинавами за главное божество, а двѣнадцать витязей превратились въ двѣнадцать его сыновей, такихъ же боговъ, какъ и онъ самъ. Снорро нисколько не сомнѣвается во всемъ этомъ. Саксъ-Грамматикъ, весьма замѣчательный норманецъ того-же вѣка, обнаруживаетъ еще меньше сомнѣнiй: онъ, не колеблясь, признаетъ во всякомъ отдѣльномъ миθѣ историческiй фактъ и передаетъ его, какъ земное происшествiе, имѣвшее мѣсто въ Данiи или гдѣ-либо въ другомъ мѣстѣ. Торфеусъ, осторожный ученый, жившiй нѣсколько столѣтiй спустя, вычисляетъ даже соотвѣтствующiя даты. Одинъ, говоритъ онъ, пришелъ въ Европу около 70 года до Р.X. Но обо всѣхъ подобныхъ утвержденiяхъ я не стану ничего говорить здѣсь: они построены на однихъ только недостовѣрностяхъ, и потому ихъ невозможно поддерживать въ настоящее время. Раньше, много раньше, чѣмъ въ 70 году! Появленiе Одина, его отважныя похожденiя, вся его земная исторiя, вообще его личность и среда, окружавшая его, поглощены на вѣки для насъ невѣдомыми тысячелѣтiями.

Мало того, нѣмецкiй археологъ Гриммъ отрицаетъ даже, чтобы существовалъ когда бы то ни было какой-то человѣкъ Одинъ. Свое мнѣнiе онъ доказываетъ этимологически. Слово Уотанъ (Wuotan), представляющее первоначальную форму слова Одинъ, встрѣчается часто у всѣхъ народовъ тевтонскаго племени, какъ названiе главнаго божества. Оно имѣетъ, по Гримму, общее происхожденiе съ латинскимъ словомъ vadere, англiйскимъ wade и т.п., означаетъ первоначально Movement (движенiе), источникъ движенiя, силу, и является вполнѣ подходящимъ словомъ для наименованiя величайшаго бога, а не человѣка. Слово это, говоритъ онъ, означаетъ божество у саксовъ, германцевъ и всѣхъ тевтонскихъ народовъ; всѣ прилагательныя, произведенныя отъ него, означаютъ божественный, верховный или вобще нѣчто, свойственное главному божеству. Довольно правдоподобно! Мы должны преклониться передъ авторитетомъ Гримма, передъ его этимологическими познанiями. Будемъ считать вполнѣ рѣшеннымъ, что Уотанъ означаетъ силу движенiя. Но затѣмъ спросимъ, почему же это слово не можетъ служить так-же названiемъ геройскаго человѣка и двигателя, какъ оно служитъ названiемъ божества? Что же касается прилагательныхъ и словъ, произведенныхъ отъ него, то возьмемъ, напримѣръ, испанцевъ: развѣ они, подъ влiянiемъ своего всеобщаго удивленiя передъ Лопе, не выражались такъ: "Лопе-цвѣтокъ", "Лопе-дама", въ тѣхъ случаяхъ, когда цвѣтокъ или женщина поражали ихъ своею необычайной красотою? Затѣмъ, если-бы подобная привычка просуществовала долгое время, то слово Лопе превратилось-бы въ Испанiи въ прилагательное, означающее также божественный. Дѣйствительно, Адамъ Смитъ въ своемъ "Опытѣ о языкѣ" высказываетъ предположенiе, что всѣ прилагательныя произошли, именно, такимъ образомъ: какой-либо предметъ, ярко выдѣляющiйся по своей зеленой окраскѣ, получаетъ значенiе нарицательнаго имени зеленое и тогда уже всякiй предметъ, отличающiйся такимъ же признакомъ, напримѣръ дерево, называется зеленымъ деревомъ, подобно тому, какъ мы до сихъ поръ еще говоримъ: "the steam coach (паро-возъ), "four-horse coach" (карета четверкой) и т.д. Всѣ коренныя прилагательныя, по Смиту, образовались именно такимъ образомъ: сначала они были существительными и служили наименованiемъ предметовъ. Но не можемъ же мы позабыть человѣка изъ-за подобныхъ этимологическихъ выкладокъ. Конечно, существовалъ первый учитель и вождь; конечно, долженъ былъ существовать въ извѣстную эпоху Одинъ, осязаемый, доступный человѣческимъ чувствамъ, не какъ прилагательное, а какъ реальный герой съ плотью и кровью! Голосъ всякой традицiи, исторiя или эхо исторiи, подтверждая все то, къ чему приходимъ мы теоретически, убѣждаютъ насъ окончательно въ справедливости этого.

Какимъ образомъ человѣка Одина стали считать богомъ, главнымъ божествомъ, это конечно вопросъ, о которомъ никто не взялся бы говорить въ догматическомъ тонѣ. Его народъ, какъ я сказалъ, не зналъ никакихъ границъ въ своемъ удивленiи передъ нимъ; онъ не зналъ въ ту пору еще никакого мѣрила, чтобы измѣрить свое удивленiе. Представьте себѣ, ваша собственная благородная, сердечная любовь къ кому-либо изъ величайшихъ людей настолько разростается, что переходитъ всякiя границы, наполняетъ и затопляетъ все поле нашей мысли! Или, представьте, этотъ самый человѣкъ Одинъ,- такъ какъ всякая великая, глубокая душа съ ея вдохновленiемъ, съ ея таинственными приливами и отливами предвидѣнiя и внушенiй, нисходящихъ на нее, неизвѣстно откуда, представляетъ всегда загадку, въ нѣкоторомъ родѣ ужасъ и изумленiе для самой себя,- почувствовалъ, быть можетъ, что онъ носитъ въ себѣ божество, что онъ - нѣкоторая эманацiя "Уотана", "движенiя", высшей силы и божества, прообразомъ котораго представлялась для его восхищеннаго воображенiя вся природа, почувствовалъ, что нѣкоторая эманацiя Уотана живетъ здѣсь, въ немъ! И нельзя сказать, чтобы ему неизбѣжно приходилось при этомъ лгать; онъ просто лишь заблуждался, высказывая самое достовѣрное, что только было ему извѣстно. Всякая великая душа, всякая искренняя душа не знаетъ, что такое она есть, и то возносится на высочайшую высоту, то ниспровергается въ глубочайшую бездну; менѣе всего другого человѣкъ можетъ измѣрить самого себя! То, за что принимаютъ его другiе, и то, чѣмъ онъ кажется самому себѣ, по собственнымъ догадкамъ, эти два заключенiя страннымъ образомъ воздѣйствуютъ одно на другое, опредѣляются одно черезъ другое. Всѣ люди благоговѣйно удивляются ему; его собственная дикая душа преисполнена благороднаго пыла и благородныхъ стремленiй, хаотическаго бурнаго мрака и славнаго новаго свѣта; чудная вселенная блещетъ вокругъ него во всей своей божественной красотѣ, и нѣтъ человѣка, съ которымъ когда-либо происходило бы что-нибудь подобное, - что же онъ могъ думать послѣ всего этого о самомъ себѣ, кто онъ? "Уотанъ?" Всѣ люди отвѣчали: "Уотанъ!"

А затѣмъ подумайте, что дѣлаетъ одно только время въ подобныхъ случаяхъ: какъ человѣкъ, если онъ былъ великъ при жизни, становится еще въ десять разъ болѣе великимъ послѣ своей смерти. Какую безмѣрно увеличивающую камеру-обскуру представляетъ традицiя! Какъ всякая вещь увеличивается въ человѣческой памяти, въ человѣческомъ воображенiи, когда любовь, поклоненiе и все, чѣмъ даритъ человѣческое сердце, оказываютъ тому свое содѣйствiе. И притомъ - во тьмѣ, при полномъ невѣжествѣ, безъ всякой хронологiи и документовъ; при совершенномъ отсутствiи книги и мраморныхъ надписей: - только, то тамъ, то здѣсь, нѣсколько нѣмыхъ надгробныхъ кэрновъ. Но вѣдь тамъ, гдѣ нѣтъ вовсе книгъ, великiй человѣкъ лѣтъ черезъ тридцать-сорокъ становится миθическимъ, такъ какъ всѣ современники, знавшiе его, вымираютъ. А черезъ триста, а черезъ три тысячи лѣтъ!.. Всякая попытка теоретизировать о подобныхъ вопросахъ принесетъ мало пользы; эти вопросы не укладываются въ теоремы и дiаграммы; логика должна знать, что она не можетъ рѣшить ихъ. Удовлетворимся и тѣмъ, если мы можемъ разглядѣть въ отдаленiи, въ самой крайней дали, нѣкоторое мерцанiе какъ-бы нѣкоего незначительнаго реальнаго свѣтила, свѣтящагося въ центрѣ этого громаднаго изображенiя камеры-обскуры; если мы разглядимъ, что центръ всей картины составляетъ вовсе не безумiе или ничто, но здравый смыслъ и нѣчто.

Этотъ свѣтъ, возжженный въ громадной, погруженной во тьму, пучинѣ скандинавской души, но въ пучинѣ живой, ожидающей только свѣта, - этотъ свѣтъ, по моему мнѣнiю, представляетъ центръ всего. Какъ затѣмъ онъ будетъ свѣтить и распространяться, какiе приметъ формы и цвѣта, разсѣяваясь удивительнымъ образомъ на тысячу ладовъ, - это зависитъ не столько отъ него самого, сколько отъ народнаго духа, его воспринимающаго. Цвѣтъ и форма свѣта измѣняются въ зависимости отъ призмы, черезъ которую онъ проходитъ. Странно подумать, какъ самый достовѣрный фактъ въ глазахъ разныхъ людей принимаетъ самыя разнообразныя формы сообразно природѣ человѣка! Я сказалъ: серьезный человѣкъ, обращаясь къ своимъ братьямъ-людямъ, неизбѣжно всегда утверждаетъ то, что кажется ему фактомъ, реальнымъ явленiемъ природы. Но то, какимъ образомъ онъ понимаетъ это явленiе или фактъ, то, какого именно рода фактомъ становится онъ для него, - измѣнялось и измѣняется, согласно его собственнымъ законамъ мышленiя, глубокимъ, трудно уловимымъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ всеобщимъ, вѣчно дѣятельнымъ законамъ. Мiръ природы для всякаго человѣка является фантазiей о самомъ себѣ; миръ этотъ представляетъ многосложный "образъ его собственной мечты". Кто скажетъ, благодаря какимъ невыразимымъ тонкостямъ спиритуального закона всѣ эти языческiя басни получаютъ ту или иную форму! Число двѣнадцать, наиболѣе дѣлимое, - его можно дѣлить пополамъ, на четыре части, на три, на шесть, - самое замѣчательное число; этого было достаточно, чтобы установить двѣнадцать знаковъ Зодiака, двѣнадцать сыновей Одина и безчисленное множество другихъ "двѣнадцать". Всякое неопредѣленное представленiе о числѣ имѣетъ какую-то тенденцiю къ двѣнадцати. То-же слѣдуетъ сказать относительно всякаго другого предмета. И притомъ все это дѣлается совершенно безсознательно, безъ малѣйшей мысли о какихъ бы то ни было "аллегорiяхъ"! Бодрый и ясный взглядъ этихъ первыхъ вѣковъ, должно быть, быстро проникалъ въ тайну отношенiй вещей и вполнѣ свободно подчинялся власти ихъ. Шиллеръ находитъ въ "поясѣ Венеры" возвышенную эстетическую правду относительно природы всего прекраснаго; интересно, онъ не старается при этомъ дать понять, что древнiе греческiе миθисты имѣли какой-то умыселъ прочесть лекцiю по "критической философiи"!.. Въ концѣ концовъ, мы должны покинуть эти безпредѣльныя сферы. Неужели же мы не можемъ представить себѣ, что Одинъ существовалъ въ дѣйствительности? Правда, заблужденiе было, не малое заблужденiе, но настоящiй обманъ, пустыя басни, предумышленныя аллегорiи, - нѣтъ, мы не повѣримъ, чтобы наши отцы вѣрили въ нихъ.

Руны Одина имѣютъ большое значенiе для характеристики его личности. Руны и "магическiя" чудеса, которыя онъ дѣлалъ при помощи ихъ, занимаютъ выдающееся мѣсто въ традицiонномъ разсказѣ объ Одинѣ. Руны - это скандинавскiй алфавитъ; предполагаютъ, что Одинъ былъ изобрѣтателемъ письменъ, равно какъ и магiи для своего народа! Выражать незримую мысль, существующую въ человѣкѣ, посредствомъ написанныхъ буквъ, это - величайшее изобрѣтенiе, какое только сдѣлалъ когда-либо человѣкъ. Это - въ нѣкоторомъ родѣ вторая рѣчь, почти такое же чудо, какъ и первая. Вспомните удивленiе и недовѣрiе перувiанскаго царя Атагуалпа, и как онъ заставилъ караулившаго его испанскаго солдата нацарапать на ногтѣ своего большого пальца слово Dios [По-испански "Dios" означаетъ "Богъ".- Ф.З.], чтобы онъ могъ, затѣмъ, показавъ эту надпись слѣдующему солдату, убѣдиться, возможно ли дѣйствительно подобное чудо. Если Одинъ ввелъ среди своего народа письмена, то значитъ онъ могъ совершить достаточно волшебное дѣло!

Руническiя письмена представляли, повидимому, самобытное явленiе среди древнихъ скандинавовъ. Это не финикiйскiй алфавитъ, а оригинальный скандинавскiй. Снорро разсказываетъ далѣе, что Одинъ создалъ такъ же и поэзiю, музыку человѣческой рѣчи, какъ онъ создалъ это удивительное руническое записыванiе послѣдней. Перенеситесь мысленно въ раннюю, дѣтскую эпоху жизни народовъ. Первое прекрасное солнечное утро нашей Европы, когда все еще покоится въ свѣжемъ, раннемъ сiянiи величественнаго разсвѣта, и наша Европа впервые начинаетъ мыслить, существовать! Изумленiе, упованiе; безконечное сiянiе упованiя и изумленiя, словно сiянiе мыслей юнаго ребенка, въ сердцахъ этихъ мужественныхъ людей! Мужественные сыны природы: и среди нихъ появляется человѣкъ, - онъ не только просто дикiй вождь и борецъ, видящiй своими дико-сверкающими глазами, что надлежитъ дѣлать, и своимъ дикимъ, львинымъ сердцемъ дерзающiй и дѣлающiй должное, но и поэтъ; онъ воплощаетъ въ себѣ все, что мы понимаемъ подъ поэтомъ, пророкомъ, великимъ искреннимъ мыслителемъ и изобрѣтателемъ, и чѣмъ всегда бываетъ всякiй истинно великiй человѣкъ. Герой является героемъ во всѣхъ отношенiяхъ - въ своей душѣ и въ своей мысли прежде всего. Этотъ Одинъ зналъ, по своему, грубо, полуотчетливо, что ему сказать. Великое сердце раскрылось, чтобы воспринять въ себя великую вселенную и жизнь человѣческую и сказать великое слово по этому поводу. Это - герой, говорю я, на свой собственный грубый образецъ, человѣкъ мудрый, одаренный, съ благороднымъ сердцемъ. И теперь, если мы до сихъ поръ удивляемся подобному человѣку преимущественно передъ всѣми другими, то какъ же должны были относиться къ нему дикiе скандинавскiе умы, у которыхъ впервые пробудилась мысль! Для нихъ (дотолѣ они не имѣли соотвѣтствующаго слова) онъ былъ благородный и благороднѣйшiй; герой, пророкъ, богъ; Уотанъ, величайшiй изъ всѣхъ. Мысль остается мыслью, все равно выговариваютъ ли ее по складамъ или связной рѣчью. По существу, я допускаю, что этотъ Одинъ, должно быть, былъ созданъ изъ той же матерiи, какъ и громадное большинство людей. Въ его дикомъ, глубокомъ сердцѣ - великая мысль! Не составляютъ ли грубыя слова, членораздѣльно произнесенныя имъ, первоначальныхъ корней тѣхъ англiйскихъ словъ, которыя мы употребляемъ до сихъ поръ! Онъ работалъ, такимъ образомъ, въ этой темной стихiи. Но онъ являлъ собою свѣтъ, зажженный въ ней; свѣтъ разума, грубое благородство сердца, единственный родъ свѣта, какой мы знаемъ до сихъ поръ; онъ герой, какъ я говорю: онъ долженъ былъ свѣтить здѣсь и хотя нѣсколько освѣщать свою темную стихiю, что и до сихъ поръ составляетъ нашу всеобщую задачу.

Мы представляемъ его себѣ въ видѣ типичнаго скандинава, самаго настоящаго тевтона, какого только эта раса производила до сихъ поръ. Грубыя скандинавскiя сердца пылали къ нему нѣму безграничнымъ удивленiемъ, обожанiемъ. Онъ составляетъ какъ-бы корень многочисленныхъ великихъ дѣянiй; плоды, принесенные имъ, произростаютъ изъ глубины прошедшихъ тысячелѣтiй на всемъ полѣ тевтонской мысли. Наше слово "середа" (Wednesday), не означаетъ-ли оно до сихъ поръ, какъ я уже замѣтилъ, дня Одина? Wednesbury, Wansborough, Wanstead, Wandsworth, - Одинъ, разростаясь, проникъ также и въ Англiю: - все это лишь листья отъ того же корня! Онъ былъ главнымъ божествомъ для всѣхъ тевтонскихъ народовъ, ихъ идеаломъ древне-скандинавскаго мужа; такимъ образомъ они дѣйствительно выражали удивленiе передъ своимъ скандинавскимъ идеаломъ; такова была его судьба въ этомъ мiрѣ.

Итакъ, если Одинъ-человѣкъ исчезъ совершенно, то осталась его громадная тѣнь, до сихъ поръ лежащая на всей исторiи его народа. Ибо, разъ этотъ Одинъ былъ признанъ за бога, то легко понять, что вся скандинавская система воззрѣнiй на природу или ихъ туманная безсистемность, какова бы она ни была до тѣхъ поръ, должна была начать развиваться съ этого момента совершенно иначе и рости, слѣдуя инымъ новымъ путямъ. То, что узналъ Одинъ и чему онъ поучалъ своими рунами и риθмами, весь тевтонскiй народъ принялъ къ сердцу и продолжалъ двигать впередъ. Его образъ мыслей сталъ ихъ образомъ мыслей. Такова и до сихъ поръ, лишь складывающаяся при иныхъ условiяхъ, исторiя всякаго великаго мыслителя. Самая эта скандинавская миθологiя, въ своихъ неясныхъ гигантскихъ очертанiяхъ похожая на громадное отраженiе камеры-обскуры, которое падаетъ изъ мертвенныхъ глубинъ прошедшаго и покрываетъ собою всю сѣверную часть небосклона, - не есть ли она въ нѣкоторомъ родѣ отраженiе этого человѣка Одина? Гигантское отраженiе его настоящей физiономiи, отчетливо или неотчетливо обрисованное здѣсь, но слишкомъ расширенное и поэтому неясное! Да, мысль, говорю я, всегда остается мыслью. Нѣтъ великаго человѣка, который жилъ бы напрасно. Исторiя мiра есть лишь бiографiя великихъ людей.

Я нахожу что-то весьма трогательное въ этомъ первобытномъ образѣ героизма, въ этой безъискусственности, безпомощности и вмѣстѣ съ тѣмъ глубочайшей сердечности, съ какими люди относились тогда къ герою. Никогда почитанiе не имѣло такого безпомощнаго, по внѣшнему виду, характера, но вмѣстѣ съ тѣмъ это было самое благородное чувство, въ той или другой формѣ столь же неизмѣнно существующее, какъ неизмѣнно существуетъ и самъ человѣкъ. Если бы я могъ показать въ какой бы то ни было мѣрѣ то, что я глубоко чувствую уже съ давнихъ поръ, именно, что чувство это есть жизненный элементъ человѣчества, душа человѣческой исторiи въ нашемъ мiрѣ, то я достигъ бы главной цѣли своихъ настоящихъ бесѣдъ. Мы не называемъ теперь богами нашихъ великихъ людей, мы не удивляемся передъ ними безгранично; о нѣтъ, довольно-таки ограниченно! Но если бы мы не имѣли вовсе великихъ людей, если бы мы совершенно не удивлялись имъ, то было бы еще гораздо хуже.

Этотъ бѣдный скандинавскiй культъ героевъ, все это древне-скандинавское воззрѣнiе на природу, приспособленiе къ ней, имѣетъ для насъ непреходящую цѣнность. Дѣтски-грубое пониманiе божественности природы, божественности человѣка; крайне грубое, но вмѣстѣ съ тѣмъ глубоко прочувствованное, мужественное, исполинское, предвѣщающее уже, въ какого гиганта-человѣка выростетъ это дитя! Пониманiе это было истиной, но теперь оно уже не истина болѣе. Не представляется-ли оно вамъ какъ бы сдавленнымъ, едва слышнымъ голосомъ давно погребенныхъ поколѣнiй нашихъ собственныхъ отцовъ, вызванныхъ изъ вѣковѣчныхъ глубинъ передъ лицо наше, передъ лицо тѣхъ, въ чьихъ жилахъ все еще течетъ ихъ кровь: "Вотъ, говорятъ они, вам то, что мы думали о мiрѣ; вотъ то представленiе, то понятiе, какое только мы могли составить себѣ объ этой великой тайнѣ жизни и мiра. Не относитесь презрительно къ нимъ. Вы ушли далеко впередъ отъ такого пониманiя, передъ вами разстилаются болѣе широкiе и свободные горизонты, но вы такъ же не достигли еще вершины. Да, ваше пониманiе какимъ бы широкимъ оно ни казалось, все еще частичное, несовершенное пониманiе; дѣло идетъ о предметѣ, котораго ни одинъ человѣкъ никогда, ни во времени, ни внѣ времени, не пойметъ; будутъ проходить все новыя и новыя тысячелѣтiя, а человѣкъ будетъ снова и снова бороться за пониманiе лишь какой-либо новой частности: этотъ предметъ больше человѣка, онъ не можетъ быть понятъ имъ, это - безконечный предметъ!"

Сущность скандинавской миθологiи, какъ и всякой языческой миθологiи вообще, заключается въ признанiи божественности природы и въ искреннемъ общенiи человѣка съ таинственными, невидимыми силами, обнаруживающимися въ мiровой работѣ, совершающейся вокругъ его. И эта сторона, сказалъ бы я, въ скандинавской миθологiи выражается болѣе искренно, чѣмъ во всякой другой изъ извѣстныхъ мнѣ; искренность представляетъ ея великое характерное отличiе. Болѣе глубокая (значительно болѣе глубокая) искренность примиряетъ насъ съ полнымъ отсутствiемъ древне-греческой грацiи. Искренность, я думаю, лучше, чѣмъ грацiя. Я чувствую, что эти древнiе скандинавы смотрѣли на природу открытыми глазами и открытой душой; крайне серьезные, честные; словно дѣти, но вмѣстѣ съ тѣмъ, и словно мужи; съ великой сердечной простотой, глубиной и свѣжестью, правдиво, любовно, безстрашно восхищаясь. По истинѣ, доблестная, правдивая раса людей древнихъ временъ. Всякiй согласится, что подобное отношенiе къ природѣ составляетъ главный элементъ язычества; отношенiе же къ человѣку, моральный долгъ человѣка, хотя и онъ не отсутствуетъ вполнѣ въ язычествѣ, является главнымъ элементомъ уже болѣе чистыхъ формъ религiи. Это, дѣйствительно великое различiе, составляющее эпоху въ человѣческихъ вѣрованiяхъ; здѣсь проходитъ великая демаркацiонная линiя, раздѣляющая разныя эпохи въ религiозномъ развитiи человѣчества. Человѣкъ, прежде всего, устанавливаетъ свои отношенiя къ природѣ и ея силамъ, удивляется имъ и преклоняется передъ ними; а затѣмъ уже, въ болѣе позднюю эпоху, онъ узнаетъ, что всякая сила представляетъ моральное явленiе, что главной задачей для него является различенiе добра отъ зла, того, что "ты долженъ", отъ того, чего "ты не долженъ".

Относительно всѣхъ этихъ баснословныхъ описанiй, встрѣчающихся въ Эддѣ, какъ было уже сказано, вѣроятнѣе всего будетъ допустить, что они позднѣйшаго происхожденiя; вѣроятнѣе всего, что они съ самаго же начала не имѣли особенно важнаго значенiя для древнихъ скандинавовъ, представляя нѣчто въ родѣ игры поэтическаго воображенiя. Аллегорiя и поэтическiя описанiя, какъ я сказалъ выше, не могутъ составлять религiознаго вѣрованiя; сначала должна быть вѣра сама по себѣ и тогда уже вокругъ ея наростаетъ аллегорiя, какъ надлежащее тѣло наростаетъ вокругъ своей души. Древне-скандинавское вѣрованiе - я весьма склоненъ допустить - подобно другимъ вѣрованiямъ, было наиболѣе дѣйственнымъ, главнымъ образомъ, въ перiодъ своего безмолвнаго состоянiя, когда о немъ еще не толковали много и вовсе не слагали пѣсенъ.

Сущность практическаго вѣрованiя, какое человѣкъ въ ту пору могъ имѣть и которое можно открыть въ этихъ, подернутыхъ туманомъ, матерiалахъ, представляемыхъ Эддами, въ фантастически нагроможденной здѣсь массѣ всяческихъ утвержденiй и традицiй, въ ихъ музыкальныхъ миθахъ, сводилось, по всей вѣроятности, лишь къ слѣдующему: къ вѣрѣ въ Валкирiй и въ дворецъ Одина; въ непреложный рокъ и въ то, что человѣку необходимо быть храбрымъ. Валкирiи - избранныя дѣвы убитыхъ. Неумолимая судьба, которую безполезно было бы пытаться преклонить или смягчить, рѣшала, кто долженъ быть убитъ; это составляло основной пунктъ для вѣрующаго скандинава, какъ въ дѣйствительности и для всякаго серьезнаго человѣка повсюду, для Магомета, Лютера, Наполеона. Для всякаго такого человѣка вѣрованiе въ судьбу лежитъ у самаго основанiя жизни; это утокъ, изъ котораго вырабатывается вся система его мысли. Возвращаюсь къ Валкирiямъ; эти избранныя дѣвы ведутъ храбреца въ надзвѣздный дворецъ Одина; только подлые и раболѣпствующiе погружаются въ царство Гелы, богини смерти. Таковъ, по моему мнѣнiю, духъ всего древне-скандинавскаго вѣрованiя. Скандинавы въ глубинѣ своего сердца понимали, что необходимо быть храбрымъ, что Одинъ не обнаружитъ къ нимъ ни малѣйшей благосклонности, что, напротивъ, онъ будетъ ихъ презирать и отвергнетъ, если они не будутъ храбры. Подумайте также, не заключаютъ ли эти мысли въ себѣ чего-либо цѣннаго? Это - вѣчная обязанность, имѣющая силу въ наши дни, какъ и въ тѣ времена, обязанность быть храбрымъ. Храбрость все еще имѣетъ свою цѣнность. Первая обязанность человѣка все еще и до сихъ поръ заключается въ подавленiи страха. Мы должны освободиться отъ страха; мы не можемъ вовсе дѣйствовать, пока не достигнемъ этого. До тѣхъ поръ, пока человѣкъ не повергнетъ страха подъ пяту ногъ своих, поступки его будутъ носить раболѣпствующiй характеръ, они будутъ не правдивы, а лишь правдоподобны: сами его мысли будутъ ложны, онъ будетъ думать совершенно, какъ рабъ и трусъ. Религiя Одина, если мы возьмемъ ея доподлинное зерно, остается истинной и по сей часъ. Человѣку необходимо быть и онъ долженъ быть храбрымъ; онъ долженъ идти впередъ и оправдать себя, какъ человѣка, ввѣряясь непоколебимо указанiю и выбору высшихъ силъ, и первымъ дѣломъ не бояться вовсе. Теперь, какъ и всегда, онъ настолько лишь человѣкъ, насколько побѣждаетъ свой страхъ.

Несомнѣнно, отвага древнихъ скандинавовъ носила крайне дикiй характеръ. Снорро говоритъ, что они считали за позоръ и несчастiе умереть не на полѣ битвы, и когда приближалась естественная смерть, они вскрывали свои раны, дабы Одинъ могъ признать въ нихъ воиновъ, павшихъ въ борьбѣ съ врагомъ. Скандинавскiй князь при наступленiи смерти приказывалъ перенести себя на корабль; затѣмъ на кораблѣ раскладывали медленный огонь и пускали его въ море съ распущенными парусами; когда онъ выплывалъ на открытый просторъ, то пламя охватывало его и высоко вздымалось къ небу; такимъ образомъ достойно хоронили себя древнiе герои, одновременно на небѣ и на океанѣ!

Дикая, кровавая отвага; но тѣмъ не менѣе отвага своего рода; смѣлость-же во всякомъ случаѣ лучше, чѣмъ отсутствiе всякой отваги. А въ древнихъ морскихъ князьяхъ какая неукротимая суровая энергiя! Они, какъ я представляю ихъ себѣ, молчаливы; губы ихъ сжаты; сами не сознавая своей беззавѣтной храбрости, эти люди не страшатся бурнаго океана съ его чудовищами, не боятся ни людей, ни вещей; - прародители нашихъ Блэки и Нельсоновъ! У скандинавскихъ морскихъ князей не было своего Гомера, который бы воспѣлъ ихъ, а между тѣмъ отвага Агамемнона представляется незначительной, и плоды, принесенные ею, ничтожными по сравненiю съ отвагою нѣкоторыхъ изъ нихъ, напримѣръ Хролфа. Хролфъ или Ролло, герцогъ нормандскiй, дикiй морской князь, до сихъ поръ принимаетъ извѣстное участiе въ управленiи Англiею.

Даже эти дикiя морскiя скитанiя и битвы, длившiяся въ теченiе столькихъ поколѣнiй, имѣли свой смыслъ. Необходимо было удостовѣриться, какая группа людей обладала наибольшей силой, кто надъ кѣмъ долженъ былъ господствовать. Между повелителями сѣвера я нахожу также князей, носившихъ титулъ лесовалителей, лѣсныхъ князей-рубщиковъ. Въ этомъ титулѣ кроется большой смыслъ. Я предполагаю, что многiе изъ нихъ въ сущности были такiе же хорошiе лѣсные рубщики, какъ и воины, хотя скальды говорятъ преимущественно о послѣднемъ и тѣмъ вводятъ въ немалое заблужденiе нѣкоторыхъ критиковъ; ибо ни одинъ народъ не могъ бы никогда прожить одной только войной, такъ какъ подобное занятiе не представляется достаточно производительнымъ! Я предполагаю, что истинно-хорошiй воинъ былъ чаще всего также и истинно-хорошимъ дровосѣкомъ, истинно-хорошимъ изобрѣтателемъ, знатокомъ, дѣятелемъ и работникомъ на всяческомъ поприщѣ; такъ какъ истинная отвага, вовсе не похожая на жестокость, составляетъ основу всего. Это было самое законное проявленiе отваги; она ополчалась противъ непроходимыхъ дѣвственныхъ лесовъ, противъ жестокихъ темныхъ силъ природы, чтобы побѣдить природу. Не продолжаемъ-ли и мы, ихъ потомки, идти съ тѣхъ поръ все дальше и дальше въ томъ-же направленiи? Если бы такая отвага могла вѣчно воодушевлять насъ!

Что человѣкъ Одинъ, обладавшiй словомъ и сердцемъ героя и силой производить впечатлѣнiе, ниспосланной ему съ неба, раскрылъ своему народу безконечное значенiе отваги, указалъ, какъ благодаря ей человѣкъ становится богомъ, и что народъ его, чувствуя въ сердцѣ своемъ откликъ на эту проповѣдь, повѣрилъ въ его миссiю и призналъ ее за миссiю, посланную небомъ, а его самого, принесшаго имъ эту вѣсть, за божество,- вотъ что, по моему мнѣнiю, составляетъ первоначальный зародышъ древне-скандинавской религiи, изъ котораго естественнымъ порядкомъ выросли всякаго рода миθы, символическiе обряды, умозрѣнiя, аллегорiи, пѣсни и саги. Выросли, - какъ странно! Я назвалъ Одина маленькимъ свѣтиломъ, свѣтящимъ и распространяющимъ свой преобразующiй свѣтъ въ громадномъ водоворотѣ скандинавскихъ потемокъ. Однако это были, замѣтьте, потемки живыя. Это былъ духъ всего скандинавскаго народа, пылкiй, не получившiй еще вполнѣ опредѣленнаго выраженiя, не культивированный, но жаждущiй всего лишь еще найти себѣ членораздѣльное выраженiе и вѣчно двигаться все впередъ и впередъ по этому пути! Живое ученiе ростетъ и ростетъ; первоначальное зерно - существенное дѣло: каждая вѣтвь, склоняясь внизъ, вростаетъ въ землю и становится новымъ корнемъ: такимъ образомъ, при безконечныхъ повторенiяхъ мы получаемъ цѣлый лѣсъ, цѣлую заросль, порожденную всего лишь однимъ зернышкомъ. Не была ли поэтому вся древне-скандинавская религiя до извѣстной степени тѣмъ, что мы назвали "непомѣрно громаднымъ отраженiемъ этого человѣка"? Критики находятъ въ нѣкоторыхъ скандинавскихъ миθахъ, какъ напримѣръ разсказѣ о творенiи и т.п., сходство съ индусскими миθами. Корова Авдумбла, "слизывающая иней со скалъ", напоминаетъ имъ что-то индусское. Индусская корова, перенесенная въ страну морозовъ! Довольно правдоподобно; дѣйствительно, мы можемъ, не колеблясь, допустить, что подобныя представленiя, взятыя изъ самыхъ отдаленныхъ странъ и изъ самыхъ раннихъ эпохъ, окажутся родственными. Мысль не умираетъ, а только измѣняется. Первый человѣкъ, начавшiй мыслить на этой нашей планетѣ, былъ первоначальнымъ творцомъ всего. И затѣмъ также второй человѣкъ, третiй человѣкъ; - нѣтъ, всякiй истинный мыслитель до настоящихъ дней является въ нѣкоторомъ родѣ Одиномъ, онъ поучаетъ людей своему образу мышленiя, бросаетъ отраженiе своего собственнаго лика на цѣлые перiоды мiровой исторiи.

Я не располагаю достаточнымъ временемъ, чтобы говорить здѣсь о характерныхъ особенностяхъ поэзiи и отличительныхъ достоинствахъ древне-скандинавской миθологiи, что къ тому же мало и касается интересующаго насъ предмета. Нѣкоторыя дикiя пророчества, встрѣчаемыя нами здѣсь, какъ напримѣръ "Видѣнiе Валы" въ Старой Эддѣ, имѣютъ иносказательный, страстный, сибиллистическiй характеръ. Но это - сравнительно праздныя добавленiя къ главному содержанiю, добавленiя позднѣйшихъ скальдовъ, людей, такъ сказать, развлекавшихся тѣмъ, что представляетъ главное содержанiе, а между тѣмъ ихъ-то пѣсни преимущественно и сохранились. Въ позднѣйшiе вѣка, я полагаю, они пѣли свои пѣсни, создавали поэтическiе символы, какъ рисуютъ теперь наши современные художники-живописцы то, что не исходитъ уже болѣе изъ самой глубины ихъ сердца, что вовсе даже не лежитъ въ ихъ сердцѣ. Этого обстоятельства никогда не слѣдуетъ упускать изъ виду.

Грэй, въ своихъ замѣткахъ относительно древне-скандинавскихъ легендъ, не даетъ намъ собственно никакого понятiя о нихъ; не больше, чѣмъ Попъ о Гомерѣ. Это вовсе не мрачный квадратный дворецъ изъ необтесаннаго чернаго мрамора, объятый ужасомъ и страхомъ, какъ представляетъ себѣ то Грэй; нѣтъ, древне-скандинавское мiровоззрѣнiе - дико и невоздѣлано, какъ сѣверныя скалы и пустыни Исландiи; но среди всѣхъ ужасовъ - сердечность, простота, даже слѣды добраго юмора и здоровой веселости. Мужественное сердце скандинавовъ не отзывалось на театральную выспренность, они не имѣли времени для того, чтобы предаваться трепетанiю. Мнѣ очень нравится ихъ здоровая простота, ихъ правдивость, прямота ихъ пониманiя. Торъ "хмуритъ свои брови"; охваченный истинно скандинавскимъ гнѣвомъ, "сжимаетъ въ рукѣ своей молотъ съ такой силой, что суставы на пальцахъ становятся бѣлыми". Прекрасно обрисовыется также чувство жалости, чистосердечной жалости. Бальдеръ, "бѣлый богъ", умираетъ; прекрасный, благодѣтельный богъ-солнце. Все въ природѣ было испытано, но дѣйствительнаго лекарства не нашлось, и онъ умеръ. Фригга, мать его, посылаетъ Гермодера розыскать и повидать его; девять дней и девять ночей онъ ѣздитъ по темнымъ, глубокимъ долинамъ, въ лабиринтѣ мрака; прiѣзжаетъ къ мосту съ золотой кровлей; сторожъ говоритъ: "Да, Бальдеръ проходилъ тутъ, но царство смерти тамъ, внизу, далеко на сѣверъ". Гермодеръ ѣдетъ дальше, проскакиваетъ за ворота преисподней, ворота Гелы; видитъ дѣйствительно Бальдера, говоритъ съ нимъ; Бальдеръ не можетъ быть освобожденъ. Неумолимая Гела не отдаетъ его ни Одину, ни другому богу. Прекрасный, благородный долженъ остаться здѣсь. Его жена изъявляетъ добровольное согласiе идти вмѣстѣ съ нимъ, умереть съ нимъ. Они навсегда останутся тамъ. Онъ посылаетъ свое кольцо Одину, а Нанна, его жена, посылаетъ свой наперстокъ Фриггѣ на память.- О, горе!...

Въ самомъ дѣлѣ, отвага всегда бываетъ также источникомъ настоящей жалости, истины и всего великаго и добраго, что есть въ человѣкѣ. Въ этихъ фигурахъ насъ сильно привлекаетъ здоровая, безъискуственная мощь древне-скандинавскаго сердца. Развѣ не служитъ признакомъ правдивой, честной мощи,- говоритъ Уландъ, написавшiй прекрасный Опытъ о Торѣ,- что древне-скандинавское сердце находитъ себѣ друга въ богѣ-Громѣ; что оно не страшится его грома и не бѣжитъ въ страхѣ отъ него, но знаетъ, что зной лѣта, прекраснаго славнаго лѣта, долженъ неизбѣжно сопровождаться и будетъ сопровождаться громомъ? Древне-скандинавское сердце любитъ Тора и его молотъ-молнiю, играетъ съ нимъ. Торъ, лѣтнiй зной, богъ мирной дѣятельности такъ же, какъ и грома. Онъ - другъ крестьянина. Его вѣрный слуга и спутникъ - Thialfi, ручной трудъ. Торъ самъ занимается всякаго рода грубой ручной работой, онъ не гнушается никакимъ занятiемъ изъ за его плебейскаго характера; отъ времени до времени онъ дѣлаетъ набѣги въ страну iотуновъ, тревожитъ этихъ хаотическихъ чудовищъ мороза, покоряетъ ихъ или, по крайней мѣрѣ, ставитъ въ затруднительное положенiе и наноситъ имъ уронъ. Въ нѣкоторыхъ изъ этихъ разсказовъ слышится сильный и глубокiй юморъ.

Торъ, какъ мы видѣли, отправляется въ страну iотуновъ, чтобы отыскать котелокъ Имера, необходимый богамъ, пожелавшимъ варить пиво. Выходитъ Имеръ, огромный исполинъ, съ сѣдой бородой, запорошенной инеемъ и снѣгомъ; отъ одного взгляда его глазъ столбы превращаются въ щепы; Торъ, послѣ долгихъ усилiй и возни, схватываетъ котелокъ и нахлобучиваетъ его себѣ на голову; "ушки котелка доходили ему до плечъ". Скандинавскiй скальдъ не прочь любовно пошутить надъ Торомъ. Это тотъ самый Имеръ, коровы и быки котораго, какъ открыли критики, представляютъ ледяныя глыбы. "Огромный, неотесанный генiй-Бробдиньягъ", которому не достаетъ только дисциплины, чтобы стать Шекспиромъ, Данте, Гете! Всѣ эти дѣянiя древне-скандинавскихъ героевъ давно уже отошли въ область прошлаго: Торъ, богъ грома, превратился въ Якова-побѣдоносца, поражавшаго исполиновъ; но духъ, наполнявшiй ихъ, все еще сохраняется. Какъ странно все ростетъ и умираетъ, и не умираетъ! За нѣкоторыми побѣгами этого великаго мiрового дерева скандинавскаго вѣрованiя возможно прослѣдить до сихъ поръ. Этотъ бѣдный Яковъ, вскормленникъ [Согласно словарю Даля "вскормленникъ" означаетъ "подкидышъ".- Ф.З.], въ своихъ чудодѣйственныхъ башмакахъ-скороходахъ, платьѣ, сотканномъ изъ тьмы, со шпагой, пронизающей всѣ преграды, это - одинъ изъ такихъ отпрысковъ. Hynde Etin и тѣмъ болѣе красный Этинъ изъ Ирландiи въ шотландскихъ балладахъ, оба они пришли изъ скандинавскихъ странъ; Этинъ, очевидно, это - тотъ же iотунъ. Шекспировскiй Гамлетъ - также отпрыскъ того же мiрового дерева, въ чемъ повидимому не можетъ быть никакого сомнѣнiя. Гамлетъ, Амлетъ, я нахожу, есть въ дѣйствительности миθическое лицо; его трагедiя, отравленiе отца, отравленiе во снѣ посредствомъ нѣсколькихъ капель яда, влитыхъ въ ухо, и все остальное, это - также скандинавскiй миθъ! Старикъ Саксъ превратилъ его, какъ онъ имѣлъ обыкновенiе вообще это дѣлать, въ датскую исторiю; а Шекспиръ, позаимствовавъ разсказъ у Сакса, сдѣлалъ изъ него то, что мы видимъ теперь. Это - отпрыскъ мiрового дерева, который разросся, разросся благодаря природѣ или случаю!

Дѣйствительно, древне-скандинавскiя пѣсни заключаютъ въ себѣ истину, сущую, вѣчную истину и величiе, какъ неизбѣжно должно заключать ихъ въ себѣ все то, что можетъ сохраняться въ теченiе цѣлаго ряда вѣковъ, благодаря одной лишь традицiи. И это не только величiе физическаго тѣла, гигантской массивности, но и грубое величiе души. Въ сердцахъ древнихъ скандинавовъ можно подмѣтить возвышенную грусть безъ всякой слезливости; смѣлый свободный взглядъ, обращенный въ самыя глубины мысли. Они, эти отважные люди сѣвера древнихъ временъ, казалось, понимали то, къ чему размышленiе приводитъ всѣхъ людей во всѣ вѣка, а именно, что нашъ мiръ есть только внѣшность, феноменъ или явленiе, а отнюдь не дѣйствительность. Всѣ глубокiе умы признаютъ это, - индусскiй миθологъ, германскiй философъ, Шекспиръ и всякiй серьезный мыслитель, кто-бы онъ ни былъ:

"Мы изъ той же матерiи, изъ которой созданы и мечты!"
["Мы сами созданы изъ сновидѣнiй, И эту нашу маленькую жизнь Сонъ окружаетъ" (Пер. Т.Л.Щепкиной-Куперникъ).-
Слова волшебника Просперо изъ пьесы Шекспира "Буря".- Ф.З.
]

Одинъ изъ походовъ Тора, походъ въ Утгардтъ (Outer Garden - внѣшнiй садъ, центральное мѣсто въ странѣ iотуновъ) представляетъ особенный интересъ въ этомъ отношенiи. Съ нимъ были богъ ручного труда и Локъ. Послѣ разныхъ приключенiй, они вступили въ страну исполиновъ; блуждали по равнинамъ, мѣстамъ дикимъ и некультурнымъ, среди скалъ и лѣсовъ. Съ наступленiемъ ночи, они замѣтили домъ и, такъ какъ дверь, которая въ дѣйствительности занимала цѣлую стѣну дома, оказалась открытой, то они вошли. Это было простое жилище, одна обширная зала, почти совершенно пустая. Они остались въ ней. Какъ вдругъ, въ самую глубокую полночь ихъ встревожилъ сильный шумъ. Торъ схватилъ свой молотъ, сталъ у двери и приготовился къ борьбѣ. Его компаньоны бѣгали въ страхѣ взадъ и впередъ, отыскивая какой нибудь выходъ изъ этой пустынной залы; наконецъ они нашли маленькiй закоулокъ и притаились тамъ. Но и Тору не пришлось сражаться, такъ какъ, съ наступленiемъ утра, оказалось, что шумъ былъ ничто иное, какъ храпѣнiе громаднаго, но мирнаго исполина Скримира, мирно почивавшаго вблизи; а то, что они приняли за домъ, была всего лишь его перчатка, лежавшая въ сторонѣ; дверь представляла собою запястье перчатки, и небольшой закоулокъ, гдѣ они укрылись, - большой палецъ. Какая перчатка! Я замѣчу еще, что она не имѣла отдѣльныхъ пальцевъ, какъ наши перчатки, кромѣ одного только большого; всѣ остальные были соединены вмѣстѣ: очень старинная, мужицкая рукавица!

Теперь они путешествовали постоянно вмѣстѣ съ Скримиромъ; однако Торъ продолжалъ питать подозрѣнiя, ему не нравилось обращенiе Скримира и онъ рѣшилъ убить его ночью, когда тотъ будетъ спать. Поднявъ свой молотъ, онъ нанесъ прямо въ лицо исполину, по-истинѣ, громовой ударъ, достаточно сильный, чтобы расщепить скалы. Но исполинъ только проснулся, отеръ щеку и сказалъ: должно быть, упалъ листъ? Какъ только Скримиръ опять заснулъ, Торъ снова ударилъ его; ударъ вышелъ еще почище, чѣмъ первый; но исполинъ лишь проворчалъ: песчинка, что-ли? Торъ въ третiй разъ нанесъ ударъ обѣими руками (вѣроятно такъ, что "суставы на пальцахъ побѣлѣли"), и ему казалось, что онъ оставилъ глубокiй слѣдъ на лицѣ Скримира; но тотъ только пересталъ храпѣть и замѣтилъ: должно быть, воробьи вьютъ себѣ гнѣзда на этомъ деревѣ, что-же это падаетъ оттуда? - Скримиръ шелъ своею дорогою и прибылъ къ воротамъ Утгарда, расположеннаго на такомъ высокомъ мѣстѣ, что вамъ пришлось бы "вытянуть шею и откинуть голову назадъ, чтобы увидѣть вершину ихъ". Тора и его спутниковъ впустили и пригласили принять участiе въ наступавшихъ играхъ. При этомъ Тору вручили чашу изъ рога; ее нужно было осушить до дна, что, по словамъ великановъ, составляло самое пустяшное дѣло; дѣлая страшныя усилiя, трижды принимаясь за нее, Торъ пытался осушить ее, но почти безъ всякаго сколько-нибудь замѣтнаго результата. Онъ - слабое дитя, сказали они ему. Можетъ-ли онъ поднять эту кошку? Какъ ни ничтожно казалось это дѣло, но Торъ, при всей своей божественной силѣ, не могъ справиться съ нимъ: спина животнаго изгибалась, а лапы не отрывались отъ земли; все, что онъ могъ сдѣлать, это - приподнять одну только лапу. Да ты вовсе не мужчина, говорили жители Утгарда,- вотъ старая женщина, которая поборетъ тебя! Торъ, уязвленный до глубины души, схватилъ эту старую женщину-фурiю, но не могъ повалить ее на землю.

Но вотъ, когда они покинули Утгардъ, главный iотунъ, провожая вѣжливо ихъ, сказалъ Тору: "Ты потерпѣлъ тогда пораженiе, однако не стыдись особенно этого; тутъ скрывается обманъ, иллюзiя. Тотъ рогъ, который ты пытался испить, было море; ты произвелъ въ немъ нѣкоторую убыль воды, но кто-же можетъ испить его, безпредѣльное море! Кошка, которую ты пытался поднять, да это, вѣдь, была змѣя Мидгардъ, великая мiровая змѣя, у нея - хвостъ во рту, она опоясываетъ весь сотворенный мiръ и поддерживаетъ его; если-бы ты оторвалъ ее отъ земли, весь мiръ неизбѣжно обрушился бы и погибъ въ развалинахъ. Что-же касается старой женщины, то это было Время, старость, долговѣчность; кто можетъ вступить съ нею въ ратоборство? Нѣтъ такого человѣка и нѣтъ такого бога; боги и люди, оно надъ всѣми беретъ верхъ! А затѣмъ эти три удара, нанесенные тобою, - взгляни на эти три долины: онѣ образовались отъ твоихъ трехъ ударовъ!" Торъ взглянулъ на своего спутника iотуна; это былъ Скримиръ; это было, говорятъ скандинавскiе критики, олицетворенiе старой, хаотической, скалистой Земли, а рукавица-домъ представляла пещеру въ ней! Но Скримиръ исчезъ; Утгардъ со своими высокими, какъ само небо, воротами разсѣялся въ воздухѣ, когда Торъ замахнулся молотомъ, чтобы ударить по нимъ; и только слышался насмѣшливый голосъ исполина: "лучше никогда болѣе не приходи въ царство iотуновъ".

Этотъ разсказъ, какъ мы видимъ, относится къ перiоду аллегорiй, полу-шутокъ, а не къ перiоду пророчествъ и полнаго благоговѣнiя; но, какъ миθъ, не заключаетъ-ли онъ въ себѣ настоящаго стариннаго скандинавскаго золота? Металлъ необработанный, въ томъ грубомъ видѣ, какъ онъ выходитъ изъ миθическаго горна, но болѣе высокой пробы, чѣмъ во многихъ прославленныхъ греческихъ миθахъ, сложенныхъ гораздо лучше! Неудержимый, громкiй смѣхъ бробдиньяга, истинный юморъ чувствуется въ этомъ Скримирѣ; веселость, покоющаяся на серьезности и грусти, какъ радуга на черной бурѣ; только истинно-мужественное сердце способно смѣяться подобнымъ образомъ. Это - страшный юморъ нашего Бенъ-Джонсона, несравненнаго стараго Бена; онъ течетъ въ крови нашей, думаю я; ибо отголоски его, хотя уже въ другой формѣ, можно слышать и у американскихъ обитателей лѣсовъ.

Крайне поразительную концепцiю представляетъ также Ragnarök, конецъ или Сумерки боговъ, въ пѣснѣ "Видѣнiе Валы"; повидимому, мы имѣемъ здѣсь дѣло съ весьма древней пророческой мыслью. Боги и iотуны, божественныя силы и силы хаотическiя, животныя, послѣ продолжительной борьбы и частичной побѣды первыхъ, вступаютъ наконецъ во всеобщiй бой, въ охватывающее весь мiръ состязанiе; мiровая змѣя противъ Тора, сила противъ силы, до взаимнаго истребленiя; "сумерки" превращаются въ тьму и гибель поглощаетъ сотворенный мiръ. Погибъ древнiй мiръ, погибъ со своими богами; но это не окончательная гибель: должны возникнуть новыя небеса и новая земля; божество болѣе возвышенное и справедливое должно воцариться между людьми. Любопытно, что законъ измѣненiй, законъ, запечатлѣнный въ самой глубинѣ человѣческаго сознанiя, былъ доступенъ пониманiю, конечно, своеобразному, также и этихъ древнихъ серьезныхъ мыслителей; и что хотя все умираетъ, даже боги умираютъ, однако эта всеобщая смерть является лишь погасшимъ пламенемъ феникса и возрожденiемъ къ болѣе величественному и лучшему существованiю! Таковъ - основной законъ бытiя для существа, созданнаго во времени, живущаго въ этомъ мѣстѣ упованiй. Всѣ серьезные люди понимали это и могутъ понимать еще до сихъ поръ.

А теперь, въ связи съ сказаннымъ, бросимъ бѣглый взглядъ на послѣднiй миθъ о появленiи Тора и покончимъ на томъ. Я думаю, что миθъ этотъ - самого поздняго происхожденiя изъ всѣхъ скандинавскихъ легендъ; скорбный протестъ противъ надвигавшагося христiанства, укоризненно высказанный какимъ-нибудь консервативнымъ язычникомъ. Короля Олафа жестоко порицали за его чрезмѣрную ревность въ насажденiи христiанства; конечно, я гораздо скорѣе сталъ-бы порицать его за недостатокъ ревности! Онъ поплатился довольно дорого за свое дѣло; онъ погибъ во время возстанiя подвластнаго ему языческаго народа, въ 1033 г., въ сраженiи при Стиклестадѣ близъ Дронтгейма, гдѣ стоитъ теперь въ теченiе уже многихъ вѣковъ главный на весъ сѣверъ каθедральный соборъ, посвященный, въ знакъ признательности, его памяти, какъ святому Олафу. Миθъ о Торѣ и касается этого событiя. Король Олафъ, христiанскiй король, реформаторъ, плыветъ съ надежнымъ эскортомъ вдоль береговъ Норвегiи, изъ гавани въ гавань; отправляетъ правосудiе и совершаетъ всякiя другiя королевскiя обязанности. Оставляя одну изъ гаваней, они замѣтили, какъ на корабль вошелъ какой-то прохожiй съ суровымъ выраженiемъ глазъ и лица, красной бородой, вообще величественная, мощная фигура. Придворные обращаются къ нему съ вопросами; его отвѣты удивляютъ ихъ своею тактичностью и глубиною; въ концѣ концовъ, его приводятъ къ королю. Путникъ и съ нимъ ведетъ не менѣе замѣчательную бесѣду, по мѣрѣ того, какъ они подвигаются вдоль прекрасныхъ береговъ; но вдругъ онъ обращается къ королю Олафу со слѣдующими словами: "Да, король Олафъ, все это прекрасно вмѣстѣ съ солнцемъ, сiяющимъ вверху; ярко зеленѣющее, плодородное, по-истинѣ прекрасное жилье для васъ; и много тяжелыхъ дней провелъ Торъ, много свирѣпыхъ битвъ выдержалъ онъ со скалистыми iотунами, прежде чѣмъ достигъ всего этого. А теперь вы, кажется, задумали отвергнуть Тора. Король Олафъ, будь остороженъ!" - воскликнулъ путникъ, сдвинувъ свои брови; и когда окружавшiе короля оглянулись, то нигдѣ не могли уже отыскать его. Таково послѣднее появленiе Тора на сценѣ этого мiра!

Не представляетъ ли данный случай довольно убѣдительнаго примѣра, какъ вымыселъ можетъ возникнуть, помимо всякаго желанiя сказать непремѣнно неправду? Такимъ именно образомъ объясняется появленiе громаднаго большинства боговъ среди людей; такъ, если во времена Пиндара, "Нептунъ былъ видимъ однажды во время Немейскихъ игръ", то этотъ Нептунъ былъ также "странникомъ благороднымъ, суровымъ на видъ", созданнымъ такимъ образомъ, чтобы его могли "видѣть". Въ этомъ послѣднемъ словѣ язычества мнѣ слышится что-то патетическое, трагическое. Торъ исчезаетъ; весь скандинавскiй мiръ исчезъ и никогда уже болѣе не возвратится назадъ. Подобнымъ же образомъ проходятъ самыя возвышенныя вещи. Все, что было въ этомъ мiрѣ, все, что есть, что будетъ, все должно исчезнуть, и намъ приходится сказать всему свое печальное прости.

Эта скандинавская религiя, это грубое, но серьезное, рѣзко выраженное освященiе отваги (такъ мы можемъ опредѣлить ее) удовлетворяло старыхъ отважныхъ нормановъ. Освященiе отваги, это - ни что-либо низменное! Мы будемъ постоянно считать отвагу за добро. Не безполезно было бы также для насъ знать кое-что относительно древняго язычества нашихъ отцовъ. Хотя мы и не сознаемъ, но старое вѣрованiе, въ соединенiи съ другими, болѣе высокими истинами, живетъ до сихъ поръ въ насъ! Если мы познаемъ его сознательно, то это сдѣлаетъ лишь возможнымъ для насъ болѣе тѣсныя и ясныя отношенiя къ прошлому, къ нашему собственному достоянiю въ прошломъ, ибо все прошлое, я настаиваю на томъ, есть достоянiе настоящаго; прошлое имѣло всегда что-либо истинное и представляетъ драгоцѣнное достоянiе. Въ различныя времена, въ различныхъ странахъ всякiй разъ развивается какая-либо особенная сторона нашей общечеловѣческой природы.- Дѣйствительную истину представляетъ сумма всѣхъ ихъ, но ни одна сторона, сама по себѣ, не выражаетъ всего того, что развила до тѣхъ поръ изъ себя человѣческая природа. Лучше знать всѣ ихъ, чѣмъ ошибочно истолковывать. "Къ какой изъ трехъ религiй вы питаете особенную приверженность?" - спросилъ Мейстеръ своего учителя. "Ко всѣмъ тремъ!" - отвѣчалъ тотъ: - "ко всѣмъ тремъ, такъ какъ, благодаря ихъ соединенiю въ первый разъ получается истинная религiя".

Бесѣда вторая. Герой, какъ пророкъ. Магометъ. Исламъ

Отъ первыхъ грубыхъ временъ язычества скандинавовъ на сѣверѣ мы перейдемъ теперь къ совершенно иной религiозной эпохѣ, къ совершенно иному народу - къ магометанству среди арабовъ. Громадный переворотъ: какая перемѣна, какой прогрессъ обнаруживается здѣсь въ общемъ положенiи и въ мысляхъ людей!

Къ герою теперь уже не относятся, какъ къ богу среди подобныхъ ему людей, но какъ къ Богомъ вдохновленному человѣку, какъ къ пророку. Это - вторая фаза культа героевъ; первая и древнѣйшая, мы можемъ сказать, прошла безвозвратно: въ исторiи мiра не будетъ никогда болѣе человѣка, котораго, какъ бы великъ онъ ни былъ, остальные люди признавали за бога. Мало того, мы имѣемъ даже полное основанiе спросить: дѣйствительно ли считала когда-либо извѣстная группа человѣческихъ существъ богомъ, творцемъ мiра, человѣка существовавшаго бокъ-о-бокъ съ ними, всѣми видимаго? Вѣроятно, нѣтъ: обыкновенно это былъ человѣкъ, о которомъ они вспоминали, котораго они нѣкогда видѣли. Но и этого никогда болѣе не повторится: въ великомъ человѣкѣ никогда уже болѣе не будутъ видѣть бога.

Грубой и большой ошибкой было считать великаго человѣка за бога. Но да позволено будетъ намъ сказать вмѣстѣ съ тѣмъ, что вообще трудно бываетъ узнать, что онъ такое, за кого слѣдуетъ считать его и какъ относиться къ нему! Въ исторiи всякой великой эпохи самый важный фактъ представляетъ то, какимъ образомъ люди относятся къ появленiю среди нихъ великаго человѣка. Инстинктъ всегда подсказывалъ, что въ немъ есть что-то божественное. Но должно ли считать его за бога, или за пророка, или за кого вообще должно считать его? Это - всегда вопросъ громадной важности; отвѣтъ, какой люди даютъ на него, является какъ-бы маленькимъ окномъ, позволяющимъ намъ заглянуть въ самую суть умственнаго состоянiя данныхъ людей. Ибо, въ сущности, всѣ великiе люди, какъ они выходятъ изъ рукъ природы, представляютъ всегда одно и то-же: Одинъ, Лютеръ, Джонсонъ, Бöрнсъ; я надѣюсь показать, что по существу всѣ они вылѣплены изъ одной и той-же глины; что благодаря лишь отношенiю, встрѣчаемому ими со стороны людей, и формамъ, принимаемымъ ими, они оказываются столь неизмѣримо различными. Насъ поражаетъ поклоненiе Одину: повергаться и распростираться передъ великимъ человѣкомъ въ изнеможенiи отъ любви и удивленiя и чувствовать въ своемъ сердцѣ, что онъ - сынъ неба, богъ!.. Это конечно довольно-таки несовершенно. Ну, а такую встрѣчу, напримѣръ, какую мы оказали Бöрнсу, можемъ ли мы признать совершенной? Драгоцѣннѣйшiй даръ, какимъ только небо могло подарить землю, человѣка-"генiя", какъ выражаемся мы, душу человѣка, дѣйствительно посланнаго къ намъ небомъ съ божественной миссiей, - вотъ что расточали мы, какъ пустой фейерверкъ, пущенный для минутной забавы и затѣмъ превращенный нами въ пепелъ, мусоръ и недѣйствительность (ineffectuality): такое отношенiе къ великому человѣку я также не могу признать слишкомъ совершеннымъ! Тотъ же, кто вникнетъ поглубже въ суть дѣла, быть можетъ даже скажетъ, что случай съ Бöрнсомъ представляетъ еще болѣе безобразное явленiе, свидѣтельствуетъ о еще болѣе печальныхъ несовершенствахъ въ путяхъ человѣчества, чѣмъ скандинавскiй способъ почитанiя героевъ самъ по себѣ! Безпомощное изнеможенiе, вызываемое любовью и удивленiемъ, не представляло ничего хорошаго; но такое не разсуждающее, нѣтъ, неразумное, надменное отсутствiе всякой любви, быть можетъ, еще хуже! Почитанiе героевъ представляетъ явленiе, постоянно измѣняющее свою форму; въ разныя эпохи оно выражается различно и во всякую данную эпоху нелегко бываетъ найти для него надлежащую форму. Дѣйствительно, суть всего дѣла извѣстной эпохи, можно сказать, заключается въ томъ, чтобы найти эту надлежащую форму.

Мы останавливаемъ свой выборъ на Магометѣ не потому, чтобы онъ былъ самымъ знаменитымъ пророкомъ, а потому, что о немъ мы можемъ говорить свободнѣе, чѣмъ о другихъ. Его никоимъ образомъ нельзя считать самымъ истиннымъ изъ пророковъ; но конечно я признаю его за истиннаго пророка. И такъ какъ, къ тому-же, никому изъ насъ не угрожаетъ опасность увлечься исламомъ, то я намѣренъ сказать о немъ все хорошее, что только могу сказать по справедливости. Для того, чтобы проникнуть въ его тайну, мы должны постараться узнать, что онъ думалъ о мiрѣ, и затѣмъ уже намъ легче будетъ отвѣтить на вопросъ, какъ мiръ думалъ и думаетъ о немъ. Дѣйствительно, наши ходячiя гипотезы о Магометѣ, что будто бы онъ былъ хитрый обманщикъ, воплощенная ложь, что его религiя представляетъ лишь одно шарлатанство и безтолковщину, въ настоящее время начинаютъ терять кредитъ въ глазахъ всѣхъ людей. Вся ложь, которую благонамѣренное рвенiе нагромоздило вокругъ этого имени, позоритъ лишь насъ самихъ. Когда Пококкъ спросилъ Гроцiуса, гдѣ доказательства справедливости извѣстной исторiи о голубѣ, выдрессированномъ будто-бы такимъ образомъ, что онъ прилеталъ клевать горохъ изъ уха Магомета, и сходившемъ за ангела, диктовавшаго ему велѣнiя свыше, - тотъ отвѣтилъ, что никакихъ доказательствъ нѣтъ! Настало дѣйствительно время отбросить все это. Слово, сказанное Магометомъ, служило путеводной звѣздой для ста восьмидесяти миллiоновъ людей въ теченiи двѣнадцати вѣковъ. Эти сто восемьдесятъ миллiоновъ созданы Богомъ такъ же, какъ и мы. Число созданiй Божьихъ, исповѣдующихъ по настоящее время слово Магомета, больше, чѣмъ число вѣрующихъ въ какое-бы то ни было другое слово. Можемъ ли мы согласиться, чтобы то, во имя чего жила такая масса людей, съ чѣмъ они всѣ умирали, было лишь жалкой продѣлкой спиритуальнаго фокусника? Я, съ своей стороны, не могу допустить ничего подобнаго. Я скорѣе повѣрю во многое другое, чѣмъ соглашусь съ этимъ. Всякiй чувствовалъ бы себя совершенно потеряннымъ и не зналъ-бы, что подумать ему объ этомъ мiрѣ, если-бы шарлатанство дѣйствительно приняло такiе грандiозные размѣры и получило такую санкцiю.

Увы, подобныя теорiи весьма прискорбны! Если мы хотимъ понять что-либо въ истинномъ творенiи Бога, мы должны отнестись къ нимъ безусловно отрицательно! Онѣ - продуктъ скептическаго вѣка; онѣ свидѣтельствуютъ о самомъ печальномъ разслабленiи мысли, о пустой, помертвѣлой жизни человѣческаго духа: болѣе безбожной теорiи, я думаю, никогда не слышала наша земля. Фальшивый человѣкъ создаетъ религiю? Какъ? Но вѣдь фальшивый человѣкъ не можетъ построить даже простого дома изъ кирпича! Если онъ не знаетъ свойствъ известковаго раствора, обожженной глины и вообще всего, съ чѣмъ ему приходится имѣть дѣло, и если онъ не слѣдитъ за тѣмъ, чтобы все было сдѣлано правильно, то онъ воздвигаетъ вовсе не домъ, а груду мусора. Такое зданiе не простоитъ двѣнадцати столѣтiй, вмѣщая въ себѣ сто восемьдесятъ миллiоновъ жильцовъ; оно развалится тотчасъ-же. Необходимо, чтобы человѣкъ находился въ согласiи съ природой, чтобы онъ дѣйствительно былъ въ общенiи съ природой, слѣдовалъ законамъ ея, - въ противномъ случаѣ, природа отвѣтитъ ему: нѣтъ, вовсе нѣтъ! Правдоподобности - правдоподобны,- о, конечно! Калiостры, многочисленные Калiостры, знаменитые руководители мiра сего, дѣйствительно благоденствуютъ, благодаря своему шарлатанству, въ теченiе одного дня. Они какъ-бы располагаютъ поддѣльнымъ банковымъ билетомъ; они успѣваютъ спустить его со своихъ недостойныхъ рукъ; а другимъ, не имъ, приходится расплачиваться затѣмъ. Природа разражается огненнымъ пламенемъ, наступаютъ французскiя и иныя революцiи и возвѣщаютъ съ страшной правдивостью, что поддѣльные билеты - поддѣльны.

Но относительно великаго человѣка, о немъ въ особенности, я берусь утверждать, что невозможно повѣрить, чтобы онъ могъ быть неправдивымъ человѣкомъ. Въ этомъ, мнѣ кажется, кроется главная основа его собственнаго существованiя и всего того, что онъ несетъ съ собою въ мiръ. Мирабо, Наполеонъ, Бöрнсъ, Кромвель, какъ и вообще всякiй человѣкъ, способный сдѣлать что-либо, были бы невозможны, если-бы они не относились, прежде всего, вполнѣ искренно къ своему дѣлу, если-бы они не были, какъ я говорю, искренними людьми. Я сказалъ бы: искренность, глубокая, великая, подлинная искренность составляетъ первую характерную черту великаго человѣка, проявляющаго такимъ или инымъ образомъ свой героизмъ. Не та искренность, которая называетъ сама себя искреннею; о нѣтъ, это въ дѣйствительности очень жалкое дѣло: пустая, тщеславная сознательная искренность, чаще всего вполнѣ самодовольная. Искренность великаго человѣка - другого рода: онъ не можетъ говорить о ней, онъ не знаетъ ея: мало того, я допускаю даже, что онъ склоненъ обвинять себя въ неискренности, ибо какой человѣкъ можетъ прожить день изо дня, строго слѣдуя закону истины? Нѣтъ, великiй человѣкъ не хвастаетъ тѣмъ, что онъ - искрененъ; далеко нѣтъ; быть можетъ, онъ даже не спрашиваетъ себя, искрененъ ли онъ; я сказалъ бы охотнѣе всего,- его искренность не зависитъ отъ него самого, онъ не можетъ помѣшать себѣ быть искреннимъ! Великiй фактъ существованiя - великъ для него. Куда-бы онъ ни укрылся, онъ не можетъ избавиться отъ страшнаго присутствiя самой дѣйствительности. Его умъ такъ созданъ; въ этомъ, прежде всего, и заключается его величiе. Вселенная представляется ему страшной и удивительной, дѣйствительной, какъ жизнь, дѣйствительной какъ смерть. Если-бы даже всѣ люди забыли объ ея истинной сущности и жили пустыми призраками,- онъ не могъ бы сдѣлать этого. Огненный образъ блещетъ вѣчно надъ нимъ своимъ ослѣпительнымъ блескомъ; онъ - тамъ, тамъ, надъ нимъ: его невозможно отвергнуть! Таково,- примите къ свѣдѣнiю,- мое первое опредѣленiе великаго человѣка. Маленькiй человѣкъ можетъ также чувствовать то-же самое,- это есть достоянiе всѣхъ людей, созданныхъ Богомъ; но великiй человѣкъ не можетъ жить безъ этого.

Такого человѣка мы называемъ оригинальнымъ человѣкомъ; онъ приходитъ къ намъ изъ первыхъ рукъ. Это - вѣстникъ, посланный къ намъ съ вѣстями изъ глубины невѣдомой безконечности. Мы можемъ называть его поэтомъ, пророкомъ, богомъ; такъ или иначе, но всѣ мы чувствуемъ, что рѣчи его - не похожи на рѣчи всякаго другого человѣка. Непосредственное порожденiе внутренняго факта вещей,- онъ живетъ и долженъ жить въ ежедневномъ общенiи съ нимъ; ходячiя фразы не могутъ скрыть отъ него этого факта; слѣдуя ходячимъ фразамъ, онъ становится слѣпцемъ, чувствуетъ себя бездомнымъ, несчастнымъ; фактъ глядитъ на него пристально. Дѣйствительно, развѣ его рѣчи не являются извѣстнаго рода "откровенiемъ",- мы должны употребить это слово, за неимѣнiемъ другого, болѣе подходящаго? Вѣдь онъ приходитъ къ намъ изъ самаго сердца мiра; вѣдь онъ представляетъ частицу первоначальной дѣйствительности вещей! Богъ далъ людямъ многочисленныя откровенiя. Но развѣ не Богъ также создалъ и этого человѣка? Не являетъ ли онъ намъ собою позднѣйшаго и новѣйшаго изъ всѣхъ откровенiй? "Дыханiе Всемогущаго даетъ ему разумѣнiе": мы должны прежде всего слушать его.

Итакъ, мы никоимъ образомъ не станемъ разсматривать Магомета, какъ ничтожество и дѣланность (Inanity and Theatricality), какъ жалкаго честолюбца и сознательнаго обманщика; мы не можемъ представить его себѣ такимъ. Суровая вѣсть, возвѣщенная имъ мiру, была также дѣйствительной вѣстью, серьезнымъ, глухо звучавшимъ голосомъ, исходившимъ изъ невѣдомой глубины. Рѣчи этого человѣка не были лживы; не былъ лживъ также и трудъ, совершенный имъ здѣсь, на землѣ; въ немъ не было ни малѣйшей суетности и призрачности; онъ - огненная масса жизни, выброшенная изъ великихъ нѣдръ самой природы, чтобы зажечь мiръ. Творецъ мiра такъ повелѣлъ. И ошибки, недостатки, даже неискреннiе поступки Магомета, если-бы существованiе таковыхъ было когда-либо достаточно основательно доказано, не поколеблютъ этого основного по отношенiю къ нему факта.

Вообще мы придаемъ слишкомъ большое значенiе заблужденiямъ; частности дѣла закрываютъ отъ насъ дѣйствительную сущность. Заблужденiя? Въ величайшее изъ нихъ, сказалъ-бы я, впадаетъ тотъ, кто думаетъ, что онъ вовсе не заблуждается. Читатели библiи въ особенности,- всякiй согласится съ нами,- должны-бы хорошо это знать. Кто названъ здѣсь "человѣкомъ по сердцу самому Богу"? Давидъ, царь iудейскiй, совершившiй не мало прегрѣшений, самыхъ темныхъ преступленiй; у него не было недостатка въ грѣхахъ. Поэтому невѣрующiе насмѣшливо спрашиваютъ: такъ вотъ вашъ человѣкъ, приходящiйся по сердцу самому Богу? Такая насмѣшка, я долженъ замѣтить, кажется мнѣ совершенно призрачной. Что заблужденiя, что несущественныя частности жизни, если внутренняя тайна ея, угрызенiя, искушенiя, дѣйствительная борьба, часто обманчивая, никогда не прекращающаяся, если все это предается забвенiю? "Не во власти идущаго давать направленiе стопамъ своимъ" (Иер.10:23). Развѣ не раскаянiе составляетъ самый божественный актъ для человѣка? Самый большiй смертный грѣхъ, говорю я,- именно такая надменная мысль о полной безгрѣшности: это - смерть; сердце, питающее подобную мысль, порываетъ всякiя связи съ искренностью, скромностью и дѣйствительностью; оно - мертво; оно "чисто", какъ чистъ безжизненный сухой песокъ. Жизнь и исторiя Давида, какъ описаны онѣ въ его псалмахъ, по моему разумѣнiю, рисуютъ самымъ точнымъ образомъ нравственное развитiе человѣка и его борьбу здѣсь, на землѣ. Всякое искреннее сердце всегда отзовется на изображаемую здѣсь неустанную борьбу искренней человѣческой души, стремящейся къ тому, что хорошо, къ тому, что есть наилучшаго; - борьбу, часто обманчивую, жестоко обманчивую, приводящую къ полному пораженiю, но никогда не прекращающуюся; человѣкъ вѣчно возобновляетъ ее, стремясь со слезами, съ раскаянiемъ къ поистинѣ недостижимой цѣли. Бѣдная человѣческая природа! Когда человѣкъ идетъ, не совершаетъ ли онъ дѣйствительно "ряда послѣдовательныхъ паденiй"? И человѣкъ ничего не можетъ дѣлать иначе. Въ этой дикой стихiи жизни онъ долженъ бороться, чтобы двигаться впередъ, и падать, глубоко падать; и постоянно со слезами, съ раскаянiемъ, съ истекающимъ кровью сердцемъ подыматься, чтобы снова бороться и подвигаться все впередъ и впередъ. Весь вопросъ въ томъ, чтобы борьба его была преданной, неукротимой. Мы примиримся со многими печальными частностями, если только сущность дѣла представляетъ дѣйствительную истину. Частности, сами по себѣ, никогда не дадутъ намъ возможности узнать, какова эта сущность. Я думаю, что мы неправильно будемъ оцѣнивать заблужденiя Магомета, даже какъ заблужденiя, а тайны его никогда не познаемъ, пока будемъ имѣть дѣло только съ этими заблужденiями. Мы оставимъ все это въ сторонѣ и, признавъ, что онъ имѣлъ въ виду нѣчто истинное, чистосердечно спросимъ себя, въ чемъ состояло это истинное, въ чемъ оно могло состоять.

Арабы, среди которыхъ родился Магометъ, были поистинѣ замѣчательнымъ народомъ. Ихъ родина сама по себѣ также не менѣе замѣчательна: это - страна, вполнѣ достойная такого народа. Неприступныя, дикiя скалы и горы, громадныя суровыя пустыни, прерываемыя полосами прелестной зелени; тамъ, гдѣ вода, тамъ - зелень, красота: благоухающiе бальзаминные кусты, финиковыя пальмы, ладонники. Подумайте только объ этихъ обширныхъ, захватывающихъ весь горизонтъ, пустынныхъ пространствахъ песку, голыхъ, молчаливыхъ, напоминающихъ море, пространствахъ, отдѣляющихъ одно обитаемое мѣсто отъ другого. Вы стоите здѣсь одни передъ лицомъ вселенной; днемъ солнце нещадно палитъ своимъ нестерпимымъ жаромъ; ночью надъ вами разверзается величественная глубина небесъ, усѣянная звѣздами. Такая именно страна вполнѣ соотвѣтствуетъ народу рѣшительному въ своихъ дѣйствiяхъ, съ сердцемъ глубокимъ. Арабъ отличается чрезвычайной подвижностью, дѣятельнымъ характеромъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и крайней созерцательностью, восторженностью. Персовъ называютъ французами востока, а арабовъ мы назовемъ итальянцами востока; богато одаренный, благородный народъ; народъ съ сильными, дикими чувствами и желѣзной волею, достаточно могучей, чтобы сдерживать эти дикiя чувства: характерная особенность людей съ благородными задатками, людей генiальныхъ. Дикiй бедуинъ принимаетъ путника въ своемъ шатрѣ и предлагаетъ къ услугамъ все находящееся тамъ; будь это даже его заклятый врагъ, онъ все-таки убьетъ своего жеребенка, чтобы накормить его, будетъ служить ему и оказывать святое гостепрiимство въ теченiе трехъ дней и проводитъ его благосклонно въ путь; а затѣмъ въ силу другого обычая, столь-же священнаго, убьетъ его при первой возможности. Рѣчь ихъ отличается тѣми же особенностями, какъ и поступки. Они не болтливы, скорѣе даже молчаливы; но они становятся краснорѣчивыми, вдохновенными, когда считаютъ нужнымъ говорить. Серьезный, правдивый народъ. Какъ извѣстно, арабы родственны евреямъ; но съ неумолимой, ужасающей серьезностью евреевъ они соединяютъ привѣтливость и блескъ, которыхъ нѣтъ у послѣднихъ. Во времена, предшествовавшiя Магомету, у нихъ существовали "поэтическiя состязанiя". Сэлъ разсказываетъ, что въ Окадхѣ, въ Южной Аравiи, гдѣ происходили ежегодныя торжища, по окончанiи торговыхъ дѣлъ выступали поэты и между ними начиналось публичное состязанiе въ пѣнiи: дикiй народъ собирался, чтобы послушать ихъ.

Этимъ арабамъ присуща одна еврейская черта, представляющая совокупность многихъ или даже всѣхъ высшихъ достоинствъ человѣческаго духа, - то, что мы можемъ назвать религiозностью. Съ древнѣйшихъ временъ они проявляли ревность въ почитанiи боговъ сообразно конечно своему пониманiю. Какъ сабеиты, они поклонялись звѣздамъ: поклонялись, кромѣ того, и многимъ другимъ предметамъ природы, признавая въ нихъ символы, непосредственныя проявленiя Творца природы. Они заблуждались, но это не было одно сплошное заблужденiе. Всякое творенiе Божье остается до сихъ поръ въ извѣстномъ смыслѣ символомъ Бога. Не считаемъ ли мы, какъ я говорилъ выше, за особенное достоинство способность видѣть во всѣх безразлично предметахъ природы извѣстный неисчерпаемый смыслъ, "поэтическую красоту", какъ мы выражаемся? Человѣкъ-поэтъ удостоивается за то, что онъ говоритъ или поетъ, въ своемъ родѣ, почитанiя, хотя и слабо выраженнаго. Они, эти арабы, имѣли многихъ пророковъ, учителей; каждый изъ нихъ учительствовалъ въ своемъ колѣнѣ, каждый по силѣ своего разумѣнiя. Но развѣ дѣйствительно не сохранилось отъ древнихъ временъ благороднѣйшаго памятника, еще до сихъ поръ доступнаго каждому изъ насъ, памятника преданности и благородной возвышенности духа, какiя были присущи этому простому глубокомысленному народу? Библейскiе критики повидимому согласно признаютъ, что книга Iова была написана именно здѣсь, въ этой части земного шара. Помимо всякихъ предположенiй относительно ея происхожденiя, я считаю эту книгу величайшимъ изъ произведенiй, когда-либо написанныхъ. Читая ее, дѣйствительно чувствуешь, что эта книга не еврейская; въ ней господствуетъ духъ благороднаго универсализма, отличный отъ духа благороднаго патрiотизма и сектаторства. Благородная книга, обще-человѣческая книга... Она представляетъ первое по времени, древнѣйшее изложенiе вѣчной проблемы о судьбахъ человѣческихъ и путяхъ Господнихъ, руководящихъ человѣкомъ здѣсь, на землѣ; и все это въ такихъ свободныхъ, плавныхъ очертанiяхъ; книга великая въ своей искренности, въ своей простотѣ, въ своей эпической мелодiи и въ своемъ спокойствiи примиренiя. Здѣсь чувствуется прозрѣвающiй глазъ и кроткое, понимающее сердце. Книга вполнѣ правдивая во всѣхъ отношенiяхъ: правдивый взглядъ на все и правдивое пониманiе всего, матерiальныхъ предметовъ точно такъ же, какъ и духовныхъ; вотъ - лошадь: "обмоталъ ли ты ея шею громомъ-молнiею?" - она "смѣется, когда потрясаютъ пикой" [Иов 39:19-25.- Ф.З.]. Такихъ живыхъ образовъ никогда съ тѣхъ поръ не рисовали. Возвышенная скорбь, возвышенное примиренiе; древнѣйшая хоровая мелодiя, исходящая изъ самаго сердца человѣчества, столь преисполненная нѣги и величiя, какъ лѣтняя полночь, какъ мiръ съ его морями и звѣздами! Ни въ Библiи, ни внѣ ея, по моему мнѣнiю, нельзя найти ничего равнаго этой книгѣ въ литературномъ отношенiи.

Одинъ изъ самыхъ древнихъ предметовъ всеобщаго поклоненiя среди идолопоклонствовавшихъ арабовъ представлялъ Черный камень, до сихъ поръ хранящiйся въ храмѣ, называемомъ Каабой, въ Меккѣ. Дiодоръ Сицилiйскiй, упоминая о Каабѣ, не оставляетъ никакого сомнѣнiя относительно того, что храмъ этотъ въ его время, т.е. за полстолѣтiе до нашей эры, былъ самымъ древнимъ и самымъ почитаемымъ; по мнѣнiю Сильвестра де Саца можно съ нѣкоторой вѣроятностью допустить, что этотъ Черный камень былъ аэролитъ [Метеоритъ.- Ф.З.]. Въ такомъ случаѣ, кто нибудь изъ людей могъ видѣть, какъ онъ падалъ съ неба! Онъ лежитъ теперь у источника Земземъ; Кааба построенъ надъ камнемъ и источникомъ. Источникъ въ любомъ мѣстѣ представляетъ прекрасное, умилительное зрѣлище, напоминая собою какъ-бы жизнь, выбивающуюся изъ-подъ земной тяжести; тѣмъ сильнѣе впечатлѣнiе производитъ онъ въ этихъ знойныхъ, сухихъ странахъ, гдѣ вода является первымъ условiемъ всякой жизни. Источникъ Земземъ получилъ названiе отъ журчанiя своихъ водъ; земъ-земъ: думаютъ, что это именно тотъ источникъ, который Агарь нашла, блуждая по пустынѣ вмѣстѣ съ своимъ маленькимъ Измаиломъ; а теперь аэролитъ и источникъ стали священными предметами и надъ ними вознесся Кааба на тысячи лѣтъ. Странное зрѣлище представляетъ этотъ храмъ Кааба! Онъ стоитъ и по сей часъ, облеченный въ черное покрывало, которое султанъ ежегодно присылаетъ для него; "двадцать семь локтей высоты", опоясанный колоннами, двойнымъ рядомъ колоннъ, съ гирляндами лампъ и причудливыхъ орнаментовъ: лампы будутъ возжены и въ эту наступающую ночь, чтобы снова сверкать подъ звѣздами. Доподлинный обломокъ давно прошедшихъ вѣковъ. Это - Кебла для всѣхъ мусульманъ; отъ Дельги до Марокко глаза безчисленнаго множества молящихся пять разъ на день обращаются къ нему, сегодня такъ же, какъ и во всѣ дни: это - одинъ изъ самыхъ достопримѣчательныхъ центровъ въ человѣческой исторiи.

Благодаря святости, приписываемой храму Каабѣ и источнику Агары, благодаря паломничеству къ нимъ арабовъ всѣхъ племенъ, Мекка стала рости и превратилась въ городъ. Нѣкогда это былъ большой городъ; теперь онъ значительно палъ. Окружающiя природныя условiя не представляютъ никакихъ удобствъ для существованiя города; Мекка стоитъ въ песчанной ложбинѣ, вдали отъ моря, окружена обнаженными, безплодными холмами; предметы потребленiя, даже хлѣбъ, доставляются сюда изъ другихъ мѣстностей. Но масса скоплявшихся здѣсь пилигримовъ требовала помѣщенiй, и затѣмъ всякое мѣсто, куда стекается народъ на богомолье, становится также мѣстомъ торговли. Разъ собрались въ извѣстномъ пунктѣ богомольцы, торговцы не замедлятъ собраться тамъ-же; повсюду, куда люди сходятся, имѣя въ виду одну опредѣленную цѣль, оказывается возможнымъ заняться и другими дѣлами, требующими одновременнаго присутствiя многихъ. Мекка стала ярмаркой на всю Аравiю и слѣдовательно главнымъ рынкомъ и складочнымъ мѣстомъ для всей торговли, происходившей тогда между Индiею и западными странами, Сирiею, Египтомъ и даже Италiею. Одно время населенiе ея достигало 100,000; все это - скупщики, люди, занимавшiеся вывозомъ произведенiй Востока и Запада, а также поставщики зерна и провизiи для потребленiя мѣстнаго населенiя. По отношенiю къ управленiю Мекка представляла собой нѣчто вродѣ аристократической республики, не безъ теократическаго оттѣнка. Десять человѣкъ изъ главнаго колѣна, избираемые примитивнымъ образомъ, управляли Меккой и были хранителями Каабы. Курейшиты считались во времена Магомета главнымъ колѣномъ; къ нему принадлежала и семья Магомета. Весь остальной народъ, разбитый на группы и разбросанный по пустынямъ, жилъ подъ управленiемъ подобнаго же первобытнаго патрiархальнаго правительства, состоявшаго изъ одного или нѣсколькихъ лицъ; все это были пастухи, перевозчики, торговцы, занимавшiеся также и грабежемъ, находившiеся чаще всего въ войнѣ одни съ другими и всѣ между собою; они были бы лишены всякой видимой связи, если-бы не эти встрѣчи у Каабы, на всеобщемъ обожанiи которой сходились всѣ формы арабскаго идолопоклонства; но внутреннее, нерушимое единство ихъ вытекало главнымъ образомъ изъ общности крови и языка. Такимъ образомъ арабы жили въ теченiи многихъ вѣковъ, невѣдомые мiру; народъ съ великими достоинствами, безсознательно выжидавшiй того дня, когда онъ могъ-бы стать извѣстнымъ всему мiру. Ихъ идолопоклонство повидимому клонилось уже къ упадку; во многомъ уже замѣчалось разложенiе и броженiе. Темные слухи о событiи величайшей важности, какое только когда-либо имѣло мѣсто въ этомъ мiрѣ, о жизни и смерти божественнаго человѣка въ Iудеѣ, событiи, составляющимъ одновременно и признакъ и причину неизмѣримо глубокаго переворота въ жизни всѣхъ народовъ мiра, достигли съ теченiемъ вѣковъ также и до Аравiи и не могли, сами по себѣ, не вызвать здѣсь броженiя.

При такихъ-то обстоятельствахъ, среди арабскаго народа въ 570 году нашей эры родился Магометъ. Онъ происходилъ изъ семьи Гашемовъ, изъ колѣна Курейшитовъ, какъ мы сказали; несмотря на бѣдность, семья эта была связана узами родства съ выдающимися людьми своей страны. Почти вслѣдъ за своимъ рожденiемъ Магометъ лишился отца, а шести лѣтъ также и матери, женщины замѣчательной по своей красотѣ, благородству и здравому смыслу; его взялъ на попеченiе дѣдъ, старикъ, которому было уже сто лѣтъ. Хорошiй старикъ! Отецъ Магомета, Абдаллахъ, былъ его самымъ младшимъ и самымъ любимымъ сыномъ. Его старыя, утомленныя жизнью очи, столѣтнiя очи, видѣли въ Магометѣ потеряннаго и какъ-бы возвратившагося назадъ Абдаллаха; это было все, что осталось ему отъ Абдаллаха. Онъ сильно любилъ маленькаго мальчика-сироту и обыкновенно говаривалъ, что они должны позаботиться объ этомъ прелестномъ ребенкѣ, такъ какъ въ ихъ родѣ нѣтъ большей драгоцѣнности. Умирая,- Магомету было тогда всего лишь два года - онъ оставилъ его на попеченiе Абу-Талеба, старшаго дяди, ставшаго теперь главой семьи. Этотъ дядя, человѣкъ справедливый и разумный, какъ по всему видно, далъ Магомету прекрасное воспитанiе по арабскимъ нравамъ того времени.

Когда Магометъ подросъ, онъ сталъ сопутствовать своему дядѣ въ его торговыхъ и всякаго иного рода поѣздкахъ. Восемнадцати лѣтъ мы видимъ его уже въ качествѣ ратника, сопровождающаго на войну своего дядю. Нѣсколькими годами раньше имѣла мѣсто, быть можетъ, самая замѣчательная изъ всѣхъ его поѣздокъ, поѣздка на ярмарки въ Сирiю. Молодой человѣкъ въ первый разъ пришелъ здѣсь въ соприкосновенiе съ совершенно чуждымъ ему мiромъ, имѣвшимъ для него безконечную важность: съ христiанской религiей. Я не знаю, что слѣдуетъ намъ думать объ этомъ "Сергiи, несторiанскомъ монахѣ", у котораго, какъ разсказываютъ, остановился онъ и Абу-Талебъ; и насколько какой-бы то ни было монахъ могъ просвѣтить еще столь юнаго человѣка. Весьма вѣроятно, что вся эта исторiя относительно несторiанского монаха крайне преувеличена. Магомету было тогда всего лишь четырнадцать лѣтъ; онъ могъ объясняться только на своемъ родномъ языкѣ; и многое изъ того, что онъ встрѣтилъ въ Сирiи, должно было пронестись въ его головѣ страннымъ и непонятнымъ вихремъ. Но глаза отрока были открыты; въ его душу запало, несомнѣнно, не мало впечатлѣнiй, которыя сохраняли пока крайне загадочный видъ, чтобы потомъ, когда настанетъ время, вырости какими-то невѣдомыми путями въ воззрѣнiя, вѣрованiя, интуицiи. Эти поѣздки въ Сирiю послужили вѣроятно толчкомъ, имѣвшимъ громадныя послѣдствiя для Магомета.

Мы не должны упускать изъ виду еще одного обстоятельства, именно того, что онъ не получилъ никакого школьнаго образованiя, что онъ не получилъ вовсе того, что мы называемъ школьнымъ образованiемъ. Съ искусствомъ писать только что ознакомились въ ту пору въ Аравiи; повидимому, слѣдуетъ считать доказаннымъ, что Магометъ не умѣлъ вовсе писать! Жизнь въ пустынѣ со всѣми ея испытанiями составляла все его воспитанiе. Всѣ его познанiя относительно этой безконечной вселенной неизбѣжно должны были ограничиваться лишь тѣмъ, что онъ могъ видѣть изъ своего темнаго угла, собственными глазами и что онъ могъ уразумѣть собственнымъ умомъ; отнюдь не больше. Не малый интересъ представляетъ,- если только мы вдумаемся,- этотъ фактъ полнаго отсутствiя книгъ. Магометъ могъ знать только то, что могъ видѣть самъ или о чемъ могъ слышать случайный людской говоръ въ сумрачной аравiйской пустынѣ. Мудрость, выработанная раньше или на извѣстномъ разстоянiи отъ его мѣстопребыванiя, была какъ-бы сокровищемъ, не существовавшимъ вовсе для него. Изъ великихъ родственныхъ душъ, этихъ маяковъ, пылающихъ на такихъ громадныхъ другъ отъ друга разстоянiяхъ пространства и времени, ни одна непосредственно не сообщалась съ этой великой душой. Онъ былъ одинокъ, затерянный далеко, въ самыхъ нѣдрахъ пустыни. Такъ ему приходилось рости - одному съ природой и со своими собственными мыслями.

Но съ ранняго уже возраста въ немъ замѣчалась особенная сосредоточенность. Сотоварищи называли его "Al Amin", "правовѣрнымъ", человѣкомъ правды и вѣрности, правдивымъ въ томъ, что онъ дѣлалъ, что говорилъ и думалъ. Они замѣчали, что онъ никогда не говорилъ попусту. Человѣкъ скорѣе скупой на слово, онъ молчалъ, когда нечего было говорить; но когда онъ находилъ, что должно говорить, онъ выступалъ со своимъ словомъ кстати, мудро, искренне и всегда проливалъ свѣтъ на вопросъ. Такъ только и стоитъ говорить! Въ теченiе всей его жизни къ нему относились, какъ къ человѣку вполнѣ положительному, по братски любящему, чистосердечному. Серьезный, искреннiй человѣкъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ любящiй, сердечный, общительный, даже веселый; онъ смѣялся хорошимъ, добрымъ смѣхомъ; существуютъ люди, смѣхъ которыхъ запечатлѣнъ такою же неискренностью, какъ и все, что они дѣлаютъ, люди, которые не умѣютъ смѣяться. Всякiй слышалъ разсказы о красотѣ Магомета, о его красивомъ, умномъ, честномъ лицѣ, смугломъ и цвѣтущемъ, о его черныхъ сверкающихъ глазахъ; мнѣ также нравится эта вена на лбу, которая раздувалась и чернѣла, когда онъ приходилъ въ гнѣвъ: точно "подковообразная вена" въ "Красной перчаткѣ" Вальтеръ Скотта. Она, эта черная раздувающаяся вена на лбу, составляла семейную особенность въ родѣ Гашемовъ; у Магомета она была развита повидимому въ особенности сильно. Самобытный, пламенный и однако справедливый, истинно благонамѣренный человѣкъ! Полный дикой силы, огня, свѣта, дикаго достоинства, совсѣмъ не культурный, совершающiй свое жизненное дѣло тамъ, въ глубинахъ пустыни.

Какъ онъ попалъ къ Хадиджи, богатой вдовѣ, въ качествѣ управляющаго, и снова ѣздилъ по ея дѣламъ въ Сирiю на ярмарки, какъ умѣло и съ какой преданностью онъ устраивалъ всѣ ея дѣла (съ чѣмъ всякiй легко согласится); какъ ея признательность, ея уваженiе къ нему росли, однимъ словомъ, вся эта исторiя относительно ихъ любви, разсказанная намъ арабскими авторами, - вполнѣ возможная, прелестная исторiя. Ему было двадцать пять лѣтъ, ей - сорокъ; но она все еще была красавицей! Женившись на своей благодѣтельницѣ, онъ повидимому прожилъ съ нею вполнѣ мирно, чисто, любовно; онъ дѣйствительно любилъ ее и ее только одну, что сильно говоритъ противъ мнѣнiя, считающаго его обманщикомъ. Это - фактъ, что онъ прожилъ такой вполнѣ обыденной, вполнѣ спокойной, ничѣмъ не выдающейся жизнью до тѣхъ поръ, пока не спалъ горячiй пылъ его годовъ. Ему исполнилось сорокъ лѣтъ, прежде чѣмъ онъ началъ говорить о какой-бы то ни было божественной миссiи. Вся безпорядочность въ его поведенiи, дѣйствительная или воображаемая, относится къ тому времени, когда ему было уже за пятьдесятъ лѣтъ, когда не стало уже доброй Хадиджи. Вся его "притязательность" ограничивалась до тѣхъ поръ повидимому лишь желанiемъ жить честною жизнью, до тѣхъ поръ онъ удовлетворялся своею "репутацiею", т.е. всего лишь добрымъ мнѣнiемъ сосѣдей, знавшихъ его. И только на старости, когда безпокойный жаръ его жизни уже весь перегорѣлъ, и покой, который мiръ могъ дать ему, получилъ для него главное значенiе, только тогда онъ выступилъ на "путь честолюбiя" и, измѣнивъ своему характеру, всему своему прошлому, превратился въ жалкаго, пустого шарлатана, чтобы завоевать себѣ то, что не могло уже болѣе радовать его! Что касается меня, то я никоимъ образомъ не могу повѣрить этому.

О, нѣтъ! Этотъ сынъ дикой пустыни, съ глубокимъ сердцемъ, съ сверкающими черными глазами, съ открытой, общительной и глубокой душой, питалъ въ себѣ совсѣмъ другiя мысли; онъ былъ далекъ отъ честолюбiя. Великая молчаливая душа, онъ былъ однимъ изъ тѣхъ, кто не можетъ не быть серьезнымъ, кто по самой природѣ своей принужденъ быть искреннимъ. Въ то время какъ другiе совершаютъ свой жизненный путь, слѣдуя формуламъ и избитымъ шаблонамъ, и находятъ достаточное удовлетворенiе въ такой жизни, этотъ человѣкъ не могъ прикрываться формулами; онъ вѣдался только со своею собственной душею и съ дѣйствительностью вещей. Великая тайна существованiя, какъ я сказалъ, съ своими ужасами, съ своимъ блескомъ упорно глядѣла на него; никакiя ходячiя фразы не могли скрыть отъ него этого невыразимаго факта: "Вотъ - я!" Такая искренность, какъ мы называемъ ее, по истинной правдѣ, имѣетъ въ себѣ нѣчто божественное. Слово такого человѣка является голосомъ, исходящимъ изъ самаго сердца природы. Люди внимаютъ и должны конечно внимать этому голосу больше, чѣмъ чему-бы то ни было другому: все другое, по сравненiю съ нимъ, - вѣтеръ. Съ давняго времени уже тысячи мыслей преслѣдовали этого человѣка въ его странствованiяхъ и хожденiяхъ на богомолья: Что такое я? Что такое эта безконечная матерiя, среди которой я живу и которую люди называютъ вселенной? Что такое жизнь, что такое смерть? Чему я долженъ вѣрить? Что я долженъ дѣлать? Сумрачныя скалы горы Гара, горы Синая, суровыя песчаныя пустыни не давали отвѣта на эти вопросы. Необъятное небо, молчаливо распростиравшееся надъ его головой, со своими звѣздами, мерцавшими синимъ блескомъ также не давало отвѣта. Никакого отвѣта не находилъ онъ здѣсь. Собственная душа человѣка и та частица божественнаго вдохновенiя, которая живетъ въ ней, вотъ кто долженъ отвѣтить...

Вотъ - вопросы, которые всѣмъ людямъ приходится задавать себѣ, и намъ также, и искать отвѣта на нихъ. Этотъ дикiй человѣкъ чувствовалъ всю безконечную важность мучившихъ его вопросовъ, по сравненiи съ которыми все остальное не имѣетъ никакого значенiя. Дiалектическiй жаргонъ греческихъ сектъ, смутныя преданiя евреевъ, безтолковая рутина арабскаго идолопоклонства,- все это не давало никакого отвѣта на означенные вопросы. Герой, повторяю, отличается прежде всего тѣмъ, - и это мы дѣйствительно можемъ признать его первой и послѣдней отличительной чертой, альфой и омегой всего его героизма, - что онъ сквозь внѣшность вещей проникаетъ въ самую суть ихъ. Традицiя и обычай, почтенныя ходячiя истины, почтенныя формулы,- всѣ они могутъ быть хороши и не хороши. Но за ними, выше ихъ стоитъ нѣчто другое, съ чѣмъ всѣ они должны сообразоваться, отраженiемъ чего всѣ они должны быть или иначе они превращаются въ идоловъ, въ "куски чернаго дерева, претендующiе на божественность"; для серьезнаго ума - посмѣшище и омерзенiе. Идолы, какъ они ни были раззолочены, и несмотря на то, что имъ прислуживали главные жрецы изъ рода Курейшитовъ, не могли имѣть никакого значенiя для такого человѣка. Хотя всѣ люди живутъ, покланяясь имъ, но что-же изъ этого? Великая дѣйствительность все стоитъ и упорно глядитъ на него. Онъ долженъ найти отвѣтъ или, въ противномъ случаѣ, погибнуть злополучнымъ образомъ. Теперь, немедленно или иначе ты никогда не будешь имѣть болѣе возможности отвѣчать въ теченiе всей вѣчности! Отвѣчай на вопросъ; ты долженъ найти отвѣтъ.- Честолюбiе? Что могла значить для этого человѣка вся Аравiя? вмѣстѣ съ короною грека Гераклiя, короною перса Хозроя и со всѣми земными коронами, что всѣ они могли значить для него? Вовсе не о земномъ шло дѣло и не о землѣ онъ хотѣлъ слышать, а о небѣ, которое вверху, и преисподней, которая внизу. Всѣ короны и державы, каковы-бы они ни были, что станется съ ними черезъ нѣсколько быстротекущихъ годовъ? Быть шейхомъ Мекки или Аравiи и держать въ рукахъ своихъ кусокъ позолоченнаго дерева, - развѣ въ этомъ спасенiе человѣка? Нѣтъ, не то, я рѣшительно думаю, не то. Мы совершенно оставимъ ее, эту гипотезу объ обманѣ, какъ не заслуживающую никакого довѣрiя; къ ней нельзя относиться даже терпимо; она въ особенности заслуживаетъ полнаго отрицанiя съ нашей стороны.

Ежегодно съ наступленiемъ мѣсяца рамазана, Магометъ удалялся въ пустынное мѣсто и проводилъ все это время въ уединенiи и молчанiи; таковъ дѣйствительно былъ обычай у арабовъ; обычай, достойный похвалы, вполнѣ естественный и полезный, въ особенности въ глазахъ такого человѣка, какъ Магометъ. Углубиться въ самого себя среди молчаливыхъ горъ, сохранять молчанiе, чутко прислушиваться къ "малѣйшимъ тихимъ голосамъ",- это, въ самомъ дѣлѣ, естественный обычай! Магомету шелъ сороковой годъ, когда онъ, удалившись въ пещеру на горѣ Гара, близъ Мекки, съ наступленiемъ рамазана, чтобы провести этотъ мѣсяцъ въ молитвѣ и размышленiяхъ о великихъ вопросахъ, сказалъ однажды своей женѣ Хадиджи, которая со всѣмъ домохозяйствомъ была на этотъ разъ вмѣстѣ съ нимъ или неподалеку отъ него, что, благодаря несказанной, особенной милости къ нему неба, онъ теперь все понялъ; что онъ не испытываетъ болѣе сомнѣнiй, не блуждаетъ въ потемкахъ, но все видитъ ясно. Всѣ эти идолы и формулы, говорилъ онъ, ничто иное, какъ жалкiе куски дерева; во всемъ и надъ всѣми существуетъ единый Богъ, и люди должны бросить всѣхъ своихъ идоловъ и обратить свой взоръ къ Нему. Богъ - великъ и нѣтъ ничего величественнѣе Его! Онъ - сама дѣйствительность. Деревянные идолы - не дѣйствительны; Онъ дѣйствительно существуетъ. Онъ насъ создалъ изначала вѣковъ; Онъ поддерживаетъ насъ и теперь; мы и все сущее - только тѣни Его; преходящая оболочка прикрываетъ вѣчный блескъ. "Allah akbar - Богъ великъ"; а затѣмъ также "Islam" - мы должны подчиняться Богу. Вся наша сила заключается въ покорномъ подчиненiи Ему, во всемъ, что Онъ ниспослалъ-бы намъ, какъ въ этомъ, такъ и въ другомъ мiрѣ! Все, что Онъ посылаетъ намъ, будетъ-ли это смерть, или что-либо еще хуже смерти, все мы должны принимать за добро, за наилучшее; мы предаемъ себя на волю Божiю. "Если это Исламъ, говоритъ Гете, не живемъ ли мы всѣ въ Исламѣ?" Да, всѣ тѣ изъ насъ, кто ведетъ хоть сколько-нибудь нравственную жизнь, всѣ мы живемъ такъ. Всегда признавалось за величайшую мудрость, чтобы человѣкъ не только покорялся необходимости,- необходимость заставитъ его подчиниться,- но зналъ и вѣрилъ, что предписанiя необходимости - самыя мудрыя, самыя лучшiя, что они именно то, чего недоставало ему; что необходимо оставить безумную претензiю исчерпать этотъ великiй Божiй мiръ ничтожной крупицей своего мозга и признать, что онъ, этотъ мiръ, имѣетъ дѣйствительно, хотя на глубинѣ, далеко недостигаемой лотомъ, опускаемымъ человѣкомъ, справедливый законъ, что душу мiра составляетъ добро, что роль человѣка - приводить въ соотвѣтствiе свои поступки съ закономъ цѣлаго и слѣдовать ему въ благоговѣйномъ молчанiи, не оспаривая, а повинуясь, какъ безспорному.

Такова, говорю я, еще до сихъ поръ единственная, извѣстная людямъ, достовѣрная мораль. Человѣкъ поступаетъ правильно, онъ непреоборимъ, добродѣтеленъ, онъ находится на пути къ вѣрной побѣдѣ, когда связываетъ самого себя съ великимъ, глубоко сокрытымъ мiровымъ закономъ, не взирая на всяческiе внѣшнiе законы, временныя видимости, разныя выкладки барышей и потерь; онъ побѣждаетъ, когда работаетъ рука объ руку съ великимъ основнымъ закономъ, и не побѣждаетъ ни въ какомъ другомъ случаѣ; а первымъ усповiемъ для такой совмѣстной работы, первымъ условiемъ, чтобы попасть въ теченiе великаго закона, является конечно утвержденiе отъ полноты всей души, что законъ этотъ существуетъ, что онъ - благо, единственное благо! Таковъ духъ Ислама; таковъ собственно духъ и христiанства, ибо Исламъ можно опредѣлить, какъ затемненную форму христiанства: если-бы не было христiанства, не было-бы и его. Христiанство также предписываетъ намъ, прежде всего, полную покорность Богу. Мы отнюдь не должны прислушиваться къ голосу плоти и крови; принимать во вниманiе пустыя измышленiя, пустыя скорби и желанiя; мы должны знать, что ничего не знаемъ; что самое скверное и самое жестокое вовсе не то, что кажется такимъ для нашихъ глазъ; что ко всему, выпадающему на нашу долю, мы должны относиться, какъ къ ниспосылаемому намъ свыше Богомъ, и говорить: все это добро, все это благо, Богъ - великъ! "Даже если Онъ убьетъ меня, я, все-таки, буду вѣрить въ Него". Исламъ на свой ладъ проповѣдуетъ отрицанiе своего "я", уничтоженiе своего "я". А это до сихъ поръ остается высочайшею мудростью, какую только небо открыло нашей землѣ.

Таковъ былъ свѣтъ, возможный при данныхъ условiяхъ, свѣтъ, снизошедшiй, чтобы освѣтить мракъ души этого дикаго араба; нечистый [Въ оригиналѣ - confused, что значитъ "затемненный". См. опредѣленiе Ислама какъ затемненной (confused) формы христiанства въ предыдущемъ абзацѣ.- Ф.З.], ослѣпляющiй блескъ какъ-бы жизни и неба среди великаго мрака, угрожавшаго уже все превратить въ смерть; онъ называлъ его откровенiемъ и ангеломъ Гаврiиломъ; но кто же изъ насъ можетъ сказать, какъ дѣйствительно слѣдуетъ назвать его? "Дыханiе Всемогущаго", вотъ что "даетъ намъ разумѣнiе". Знать, проникать въ истину чего-либо, - это всегда составляетъ таинственный актъ, о которомъ самыя лучшiя логики могутъ только лепетать, скользя по поверхности. "Не представляетъ ли вѣра, говоритъ Новалисъ, истиннаго Бога, возвѣщающаго "чудо"? Что переполненная душа Магомета, воспламененная великой истиной, открытой ей, чувствовала всю важность, всю исключительную важность ея, это - весьма естественно. Провидѣнiе оказало ему несказанную милость, открывъ великую истину, спасло его такимъ образомъ отъ смерти и мрака, и онъ обязанъ слѣдовательно былъ возвѣстить ее всѣмъ людямъ; вотъ что слѣдуетъ понимать подъ словами: "Магометъ - пророкъ Бога", и что также не лишено своего дѣйствительнаго значенiя.

Добрая Хадиджи, какъ мы легко можемъ представить себѣ это, слушала его съ удивленiемъ и сомнѣнiемъ. Наконецъ, она сказала: да, это все вѣрно, что онъ говоритъ. Всякiй легко пойметъ, какую безграничную благодарность почувствовалъ къ ней въ сердцѣ своемъ Магометъ. Она сдѣлала много добра ему, но величайшимъ добромъ для него было именно то, что она увѣровала въ горячее слово, высказанное имъ послѣ упорной борьбы. "Несомнѣнно, говоритъ Новалисъ, мое убѣжденiе выигрываетъ безконечно много въ тотъ моментъ, когда другой умъчеловѣкъ признаетъ его". Это была безпредѣльная милость. Онъ никогда не забывалъ своей доброй Хадиджи. Много времени спустя, Эйша, его молодая любимая жена, женщина, дѣйствительно выдававшаяся среди мусульманъ своими достоинствами всякаго рода и сохранявшая свои достоинства въ теченiе всей своей долгой жизни, эта молодая, блестящая Эйша однажды спросила его: "Ну, а теперь, кто лучше: я или Хадиджи? Она была вдова, старая, утратившая уже всѣ свои прелести; ты любишь меня больше, чѣмъ любилъ ее?" - "Нѣтъ, клянусь Аллахомъ! отвѣчалъ Магометъ; - нѣтъ, клянусь Аллахомъ! Она увѣровала въ меня, когда никто другой не хотѣлъ вѣрить. Во всем мiре я имелъ одного друга и этимъ другомъ была она!" - Сеидъ, его рабъ, также увѣровалъ въ него; эти двое вмѣстѣ съ его юнымъ двоюроднымъ братомъ Али, сыномъ Абу-Талеба, составляли первыхъ его прозелитовъ.

Онъ проповѣдывалъ свое ученiе то одному, то другому человѣку; но большинство относилось къ нему съ насмѣшкой, равнодушно; въ теченiе первыхъ трехъ лѣтъ, я думаю, онъ прiобрѣлъ не больше тридцати послѣдователей. Такимъ образомъ, онъ подвигался медленно впередъ. Идти же впередъ его побуждало совершенно то же, что въ подобныхъ обстоятельствахъ обыкновенно побуждаетъ такихъ людей. Послѣ трехъ лѣтъ незначительнаго успѣха, онъ пригласилъ сорокъ человѣкъ изъ своихъ важнѣйшихъ родственниковъ на совѣщанiе; и тутъ всталъ и сказалъ имъ, въ чемъ заключалось его намѣренiе; онъ сказалъ, что долженъ распространить свое ученiе среди всѣхъ людей; что это - величайшее дѣло, единственное дѣло, и спросилъ, кто изъ нихъ согласенъ послѣдовать за нимъ въ этомъ дѣлѣ? Среди наступившаго затѣмъ всеобщаго молчанiя и сомнѣнiя, молодой Али, тогда еще шестнадцатилѣтнiй юноша, не будучи въ состоянiи сдерживать себя, вскочилъ и страстно, неистово закричалъ, что онъ согласенъ! Собранiе, въ которомъ находился Абу-Талебъ, отецъ Али, не могло питать непрiязненныхъ чувствъ къ Магомету; но однако всѣмъ имъ казалось смѣшнымъ это зрѣлище, какъ пожилой, невѣжественный человѣкъ съ шестнадцатилѣтнимъ юношей рѣшались на предпрiятiе противъ всего человѣчества, и они разошлись, смѣясь. Тѣмъ не менѣе предпрiятiе оказалось вовсе не смѣшнымъ; это было весьма серьезное дѣло! Что-же касается молодого Али, то его всѣ любили; это былъ юноша съ благородными задатками, которые онъ проявилъ въ разсказанномъ эпизодѣ и продолжалъ проявлять постоянно въ дальнѣйшей жизни; юноша, полный страсти и пылкой отваги. Что-то рыцарское было въ немъ; храбрый, какъ левъ, онъ отличался также состраданiемъ, правдивостью, привязанностью, достойными христiанскаго рыцаря. Его умертвили въ Багдадской мечети; онъ принялъ смерть за свое открытое благородство и довѣрiе къ благородству другихъ: раненый онъ говорилъ, что, если его рана окажется не смертельной, то убiйцу слѣдуетъ простить; но если онъ умретъ, то его должны убить тотчасъ-же, такъ, чтобы они оба въ одинъ и тотъ-же часъ могли предстать передъ Богомъ и удостовѣриться, кто изъ нихъ былъ правъ въ этой распрѣ!

Магометъ, само собою разумѣется, своимъ ученiемъ задѣвалъ за живое всѣхъ Курейшитовъ, хранителей Кааба, служителей идоловъ. Одинъ или двое изъ влiятельныхъ людей присоединились къ нему. Его ученiе распространялось медленно, но оно все-таки распространялось. Естественно, онъ задѣвалъ и оскорблялъ каждаго. Кто этотъ, дерзающiй быть умнѣе всѣхъ насъ, поносить всѣхъ насъ, какъ безумныхъ поклонниковъ дерева? Абу-Талебъ, его добрый дядя, уговаривалъ его, не можетъ-ли онъ хранить обо всемъ молчанiе, вѣрить про себя, не безпокоить другихъ, не возбуждать гнѣва старѣйшихъ людей, не подвергать опасности себя и всѣхъ ихъ, проповѣдуя громогласно свое ученiе? Магометъ отвѣчалъ: если-бы солнце стало по правую его руку, а луна по лѣвую и повелѣли ему молчать, то и тогда онъ не могъ-бы повиноваться! Нѣтъ, въ той истинѣ, которую обрѣлъ онъ, было нѣчто отъ самой природы, равное по своему значенiю и солнцу, и лунѣ, и всему другому, что создала природа. Она сама собой будетъ возвѣщаться до тѣхъ поръ, пока то дозволитъ Всемогущiй, несмотря на солнце, луну, несмотря на всѣхъ Курейшитовъ, на всѣхъ людей, несмотря на все. Такъ должно быть и иначе не можетъ быть. Такъ отвѣчалъ Магометъ и, говорятъ, "залился слезами". Залился слезами; онъ чувствовалъ, что Абу-Талебъ относился тепло къ нему, что задача, за которую онъ взялся, была не изъ легкихъ, что это была суровая, великая задача.

Онъ продолжалъ проповѣдывать тѣмъ, кто хотѣлъ слушать его, продолжалъ распространять свое ученiе среди пилигримовъ, приходившихъ въ Мекку, прiобрѣтать то тамъ, то здѣсь послѣдователей. Безпрестанные споры, ненависть, явная и скрытая опасность сопровождали его повсюду. Лично Магометъ находилъ защиту у своихъ могущественныхъ родственниковъ; но всѣ его послѣдователи, по мѣрѣ успѣховъ пропаганды, должны были одинъ за другимъ покинуть Мекку и искать себѣ убѣжища за моремъ, въ Абиссинiи. Курейшитами овладѣвалъ все большiй и большiй гнѣвъ; они составляли заговоры, давали другъ другу клятвенныя обѣщанiя умертвить Магомета своими собственными руками. Абу-Талебъ умеръ. Добрая Хадиджи также умерла. Магомету не нужно конечно наши симпатiи; но его положенiе въ то время было по-истинѣ одно изъ самыхъ ужасныхъ. Онъ принужденъ былъ скрываться въ пещерахъ, переодѣваться, чтобы избѣгать опасностей, скитаться изъ одного мѣста въ другое; бездомный, онъ вѣчно опасался за свою жизнь. Не разъ все уже, казалось, погибло для него, не разъ все дѣло висѣло на волоскѣ, и отъ того, испугается ли лошадь всадника и т.п., зависѣло, останется ли Магометъ и его ученiе, или-же все кончится тотчасъ и о немъ уже никогда не будетъ слышно больше. Но не такъ должно было кончиться.

На тринадцатомъ году своей пропаганды, Магометъ, убѣдившись, что всѣ его недруги соединились противъ него, что сорокъ человѣкъ, по одному отъ каждаго колѣна, связанные клятвой, только выжидали случая, чтобы лишить его жизни, и что всякое дальнѣйшее его пребыванiе въ Меккѣ невозможно, бѣжалъ въ такъ называвшiйся тогда Ятребъ (Yathreb), гдѣ онъ имѣлъ нѣсколькихъ послѣдователей; въ настоящее время городъ этотъ, въ силу указаннаго событiя, называется Мединой, "Medinal al Nabi", городомъ пророка. Онъ лежитъ въ двухъ стахъ миляхъ отъ Мекки по скалистой и пустынной дорогѣ; не малаго труда стоило Магомету, находившемуся въ крайне тяжеломъ настроенiи,- что мы легко можемъ представить себѣ,- добраться до этого города, гдѣ онъ встрѣтилъ радушный прiемъ. Весь Востокъ ведетъ начало своего лѣтосчисленiя отъ этого бѣгства, Hegira какъ называютъ его мусульмане. Первый годъ этой Гиждры соотвѣтствуетъ 622 году нашего лѣтосчисленiя; Магомету было тогда уже 53 года. Онъ вступалъ уже въ старческiй возрастъ; его друзья, одинъ за другимъ, отпадали отъ него; его одинокiй путь усѣянъ былъ опасностями; внѣшнiя условiя, однимъ словомъ, складывались для него совершенно безнадежно, и все погибло-бы, если-бы онъ не нашелъ опоры въ собственномъ своемъ сердцѣ. Такъ бываетъ со всѣми людьми въ подобныхъ случаяхъ. До сихъ поръ Магометъ распространялъ свою религiю единственно путемъ проповѣди и убѣжденiя. Но теперь, безумно изгнанный изъ своей родной страны, такъ какъ несправедливые люди не только не хотѣли внимать великой вѣсти, возвѣщенной имъ именемъ неба, крику, исходившему изъ глубины его сердца, но даже не соглашались оставить его въ живыхъ, если онъ будетъ продолжать свое дѣло,- теперь дикiй сынъ пустыни рѣшился защищаться, какъ человѣкъ, какъ арабъ. Если Курейшиты желали этого, то пусть будетъ такъ. Они не хотѣли внимать словамъ, имѣвшимъ безконечную важность для нихъ и для всѣхъ людей. Они рѣшили попрать ногами его дѣло и хотѣли пустить въ ходъ открытое насилiе, мечъ и смертоубiйство. Хорошо, пусть же мечъ въ такомъ случаѣ рѣшаетъ дѣло! Еще десять лѣтъ жизни было въ распоряженiи Магомета; онъ провелъ ихъ въ безпрестанныхъ сраженiяхъ, отдавшись всецѣло кипучей работѣ и борьбѣ. Какой получился результатъ, мы знаемъ.

Много говорилось о распространенiи Магометомъ своей религiи съ мечемъ въ рукѣ. Безъ всякаго сомнѣнiя, распространенiе христiанства шло болѣе благороднымъ путемъ, путемъ проповѣди и убѣжденiя, чѣмъ мы, по справедливости, можемъ гордиться. Но вмѣстѣ съ тѣмъ мы сдѣлаемъ грубую ошибку, если признаемъ подобное соображенiе за аргументъ въ пользу истинности или ложности извѣстной религiи. Дѣйствительно, мечъ; но при какихъ обстоятельствахъ обнажаете вы свой мечъ! Всякое новое мнѣнiе, при своемъ возникновенiи, представляетъ собственно меньшинство одного. Въ головѣ одного только человѣка,- вотъ гдѣ оно зарождается вначалѣ. Одинъ только человѣкъ во всемъ мiрѣ исповѣдуетъ его; такимъ образомъ, одинъ человѣкъ выступаетъ противъ всѣхъ людей. Если онъ возьметъ мечъ и станетъ съ мечемъ въ рукѣ проповѣдывать свою мысль, то это мало поможетъ ему. Вы должны сначала обрѣсти себѣ мечъ! Вообще, всякое мнѣнiе стремится распространяться всѣми путями, какими только оно можетъ. Изъ того, что мы знаемъ о христiанской религiи, я не усматриваю, чтобы она всегда отвергала мечъ, даже и тогда, когда она уже обрѣла его. Обращенiе Карла Великаго съ саксами нельзя назвать мирной проповѣдью. Я не придаю особеннаго значенiя мечу; но, по моему мнѣнiю, всякому дѣлу должно быть предоставлено отстаивать себя въ этомъ мiрѣ мечемъ, словомъ, вообще всякими средствами, какими оно располагаетъ или какiя оно можетъ заставить служить себѣ. Пусть оно распространяется путемъ проповѣди, памфлетовъ, отстаиваетъ себя, бросается въ самую отчаянную борьбу и дѣйствуетъ клювомъ, когтями, всѣмъ, чѣмъ только можетъ; не подлежитъ сомнѣнiю, что оно не одолѣетъ того, что не должно быть побѣжденнымъ въ общемъ ходѣ развитiя. То, что лучше его, оно не можетъ смести прочь; оно можетъ подавить только то, что хуже. Въ этой великой дуэли сама природа является третейскимъ судьею, и она не можетъ быть несправедливой; то, что коренится глубже всего въ природѣ, что мы называемъ самымъ истиннымъ, это именно, а не что-нибудь другое, въ концѣ концовъ, и окажется въ выигрышѣ.

Магометъ и его успѣхъ представляютъ однако весьма подходящiй случай, чтобы остановиться и показать, какимъ справедливымъ третейскимъ судьею бываетъ природа; какое величiе, какую глубину и терпимость являетъ она собою. Вы бросаете зерно пшеницы на лоно матери-земли; ваши зерна не чисты, вмѣстѣ съ ними попадается мякина, обрѣзки соломы, соръ съ гумна, пыль и всевозможнаго рода мусоръ; не важность, вы бросаете ихъ въ добрую и справедливую землю; она выращиваетъ пшеницу и молчаливо поглощаетъ весь этотъ мусоръ, таитъ его въ себѣ; она ничего не говоритъ о мусорѣ. Выростаетъ золотистая пшеница; добрая земля сохраняетъ молчанiе обо всемъ остальномъ; она молчаливымъ образомъ обращаетъ и это все остальное на пользу и ни на что не жалуется! Такъ совершается все въ природѣ! Она правдива, она не умѣетъ лгать и вмѣстѣ съ тѣмъ какое величiе, какая справедливость, какая материнская доброта въ этой правдивости. Она требуетъ только одного, чтобы все, жаждущее жить, было искренне въ своемъ сердцѣ; она будетъ покровительствовать всякому начинанiю, если оно искренне, и нѣтъ, если оно не искренне. Во всемъ, чему она оказывала когда-бы то ни было покровительство, вы чувствуете дыханiе истины. Увы, не такова-ли исторiя всякой истины, даже самой величайшей, какая только когда-либо появлялась въ этомъ мiрѣ? Тѣло у всякой изъ нихъ несовершенно; она - свѣтъ въ потемкахъ; къ намъ она принуждена являться воплощенной въ голую логическую формулу, въ видѣ нѣкоторой лишь научной теоремы о вселенной; такая теорема не можетъ быть полной; она неизбѣжно въ одинъ прекрасный день окажется неполной, ошибочной, и, какъ таковая, должна будетъ погибнуть и исчезнуть. Тѣло всякой истины умираетъ и однако въ каждой истинѣ, я говорю, существуетъ душа, которая никогда не умираетъ, которая, воплощаясь въ новыя, постоянно совершенствующiяся формы, живетъ вѣчно, какъ и самъ человѣкъ. Таковы пути природы! Подлинная суть истины никогда не умираетъ. Передъ трибуналомъ природы главное значенiе имѣетъ именно то, чтобы она была подлинной, чтобы она была голосомъ, исходящимъ изъ великой глубины природы. Для природы не играетъ рѣшающей роли то, что мы называемъ чистымъ или нечистымъ. Дѣло не въ томъ много ли, мало ли мякины, а въ томъ, есть ли пшеница. Чистый? Я могъ-бы сказать многимъ людямъ: да, вы чисты; вы достаточно чисты, но вы - мякина, неискренняя гипотеза, ходячая фраза, формула; вы вовсе никогда не прислушивались къ бiенiю великаго сердца вселенной, вы собственно ни чисты, ни нечисты; вы - ничто, природѣ нечего дѣлать съ вами.

Религiя Магомета, какъ вы [Въ оригиналѣ - мы.- Ф.З.] сказали, представляетъ извѣстную форму христiанства; дѣйствительно если обратить вниманiе на ту дикую восхищенную пылкость, съ какою она принималась къ сердцу, съ какой вѣровали въ нее, то я долженъ буду сказать, что это во всякомъ случаѣ болѣе высокая форма, чѣмъ жалкiя сирiйскiя секты, съ ихъ пустыми препирательствами относительно Homoiousion и Homoousion, наполнявшими голову ничего нестоющей трескотней, а сердце пустотой и холодомъ! Истина въ ученiи Магомета перепутывается съ чудовищными заблужденiями и ложью; но не ложь, а истина, заключающаяся въ немъ, заставила людей вѣрить въ него; оно получило успѣхъ, благодаря своей истинѣ. Побочная, такъ сказать, форма христiанства, но жизненная форма; въ ученiи этомъ вы чувствуете бiенiе сердца; это - не мертвенная окрошка одной только безплодной логики! Сквозь всю эту мусорную кучу арабскихъ идоловъ, схоластической теологiи, традицiй, тонкостей, общихъ словъ и гипотезъ греческихъ и еврейскихъ съ ихъ пустой логической процедурой, напоминающей вытягиванiе проволоки, дикiй сынъ пустыни, серьезный, какъ сама смерть и жизнь, своимъ величественнымъ, сверкающимъ взглядомъ проникалъ непосредственно въ самую суть дѣла. Идолопоклонство - ничто; эти ваши деревянные идолы - "вы натираете ихъ масломъ и воскомъ и мухи липнутъ къ нимъ", они - дерево, говорю я вамъ! Они ничего не могутъ сдѣлать для васъ; они богохульное, безсильное притязанiе. Они внушатъ вамъ ужасъ и омерзенiе, разъ вы узнаете, что такое дѣйствительно они. Богъ - единъ; одинъ только Богъ имѣетъ силу; онъ сотворилъ насъ; онъ можетъ погубить насъ, онъ можетъ даровать намъ жизнь: "Allah akbar - великъ Богъ". Поймите, что его воля - наилучшая воля для васъ; что, какъ-бы ни казалась она прискорбной для вашей плоти и крови, вы въ концѣ-концовъ признаете ее самой лучшей, самой мудрой; что вы принуждены такъ поступать, что, какъ въ этой жизни, такъ и въ будущей, вы не можете сдѣлать иначе!

И затѣмъ, если дикiе идолопоклонники увѣровали въ такое ученiе и приняли его со всѣмъ пыломъ своего горячаго сердца, приняли съ тѣмъ, чтобы осуществлять въ той формѣ, въ какой оно дошло до нихъ, - то я утверждаю, что оно стоило того, чтобы въ него увѣровать. Въ той или другой формѣ, утверждаю я, это до сихъ поръ единственное ученiе, достойное того, чтобы въ него вѣрили всѣ люди. Благодаря ему, человѣкъ дѣйствительно становится первосвященникомъ этого храма вселенной. Между нимъ и предписанiями Творца мiра устанавливается гармонiя; онъ работаетъ, слѣдуя высшимъ указанiямъ, а не противодѣйствуя имъ понапрасно: я не знаю по настоящее время лучшаго (послѣ христiанскаго) опредѣленiя долга, чѣмъ это. Всякая правда обусловливается именно такой совмѣстной работой съ дѣйствительной мiровой тенденцiей; вы преуспѣете благодаря такой работѣ (мiровая тенденцiя преуспѣетъ); вы хороши, вы на правильной дорогѣ. Homoiousion, Homoousion, пустое логическое препирательство, тогда и раньше, и во всякое время, можетъ препираться само съ собою, сколько ему угодно, и идти куда и какъ ему угодно: существуетъ нѣчто, и это нѣчто всякое подобное препирательство стремится выразить, если только оно можетъ выражать что-нибудь. Если оно не успѣваетъ въ этомъ, то оно не выражаетъ ровно ничего. Дѣло не въ томъ, правильно или неправильно формулированы отвлеченныя понятiя, логическiя предложенiя, а въ томъ, чтобы живые, реальные сыны Адама принимали все это къ своему сердцу. Исламъ поглотилъ всѣ препиравшiяся изъ-за подобныхъ пустяковъ секты; и я думаю, онъ имѣлъ право поступить такимъ образомъ. Онъ былъ сама дѣйствительность, непосредственно вылившаяся еще разъ изъ великаго сердца природы. Идолопоклонство арабовъ, сирiйскiя формулы, все, не представлявшее въ равной мѣрѣ дѣйствительности, должно было погибнуть въ пламени,- все это послужило, въ разныхъ смыслахъ, горючимъ матерiаломъ для того, что было огнемъ.

Во время свирѣпыхъ войнъ и борьбы, наступившихъ послѣ бѣгства Магомета изъ Мекки, онъ диктовалъ съ перерывами свою священную книгу, такъ называемый Коранъ или Чтенiе, "то, что предназначается для чтенiя". Этому произведенiю онъ и его ученики придавали громадное значенiе, вопрошая весь мiръ, развѣ оно не чудо? Мусульмане относятся къ своему Корану съ такимъ благоговѣнiемъ, какое не многiе изъ христiанъ питаютъ даже къ своей Библiи. Коранъ повсюду признается за образецъ, съ которымъ долженъ сообразоваться всякiй законъ, всякое практическое дѣло; это - книга, которой надлежитъ руководиться въ размышленiи и въ жизни; это - вѣсть, возвѣщенная самымъ небомъ землѣ, чтобы она сообразовалась съ нею и жила согласно ей; книга, которая предназначается для того, чтобы ее читали. Мусульманскiе судьи рѣшаютъ дѣла по Корану; всякiй мусульманинъ обязанъ изучать его и искать въ немъ отвѣтовъ на вопросы своей жизни. У нихъ есть мечети, гдѣ Коранъ прочитываютъ ежедневно весь цѣликомъ; тридцать муллъ поперемѣнно принимаютъ участiе въ этомъ чтенiи и прочитываютъ книгу отъ начала до конца впродолженiи одного дня. Такимъ образомъ, голосъ этой книги въ теченiе двѣнадцати столѣтiй не перестаетъ звучать ни на одну минуту въ ушахъ и сердцахъ громадной массы людей. Говорятъ, что нѣкоторые мусульманскiе ученые перечитывали ее по семьдесятъ тысячъ разъ!..

Всякiй, кто интересуется "различiями въ нацiональныхъ вкусахъ", остановится на Коранѣ, какъ на весьма поучительномъ примѣрѣ. Мы также можемъ читать его; нашъ переводъ, сдѣланный Сэлемъ, считается за одинъ изъ самыхъ точныхъ. Но я долженъ сказать, никогда мнѣ не приходилось читать такой томительной книги. Скучная, безпорядочная путаница, непереваренная, необработанная; безконечныя повторенiя, нескончаемыя длинноты, запутанности; совсѣмъ непереваренныя, крайне необработанныя вещи; невыносимая безтолковщина, однимъ словомъ! Одно только побужденiе долга можетъ заставить европейца читать эту книгу. Мы читаемъ ее съ такимъ-же чувствомъ, какъ перебираемъ въ государственномъ архивѣ массу всякаго неудобочитаемаго хлама, въ надеждѣ найти какiя-нибудь данныя, проливающiя свѣтъ на замѣчательнаго человѣка. Правда, намъ приходится считаться съ особеннымъ неудобствомъ: арабы находятъ въ немъ больше порядка, чѣмъ мы. Послѣдователи Магомета получили не цѣльное произведенiе, а отдѣльные отрывки, какъ они были записаны при первомъ своемъ появленiи,- многое, говорятъ они, на бараньихъ лопаткахъ, брошенныхъ безъ всякаго разбора въ ящикъ; и они опубликовали его, не позаботившись привести все это въ хронологическiй или какой-либо иной порядокъ и стараясь лишь, повидимому, да и то не всегда, помѣстить наиболѣе длинныя главы въ самомъ началѣ. Такимъ образомъ, настоящее начало слѣдуетъ искать въ самомъ концѣ, такъ какъ раньше написанные отрывки были вмѣстѣ съ тѣмъ и наиболѣе короткими. Если-бы читать Коранъ въ исторической послѣдовательности, то, быть можетъ, онъ не былъ бы такъ плохъ. Многое, говорятъ также они, написано въ оригиналѣ риθмой,- нѣчто вродѣ дикой пѣвучей мелодiи, что составляетъ весьма важное обстоятельство, и переводъ, быть можетъ, много теряетъ въ этомъ отношенiи. Однако, принявъ во вниманiе даже всѣ эти оговорки, мы съ трудомъ поймемъ, какимъ образомъ люди могли считать, когда-бы то ни было, этотъ Коранъ за книгу, написанную на небѣ и слишкомъ возвышенную для земли; за хорошо написанную книгу, или даже за книгу вообще, а не просто за безпорядочную рапсодiю, написанную, посколько дѣло касается именно этой стороны, невозможно скверно, такъ скверно, какъ едва-ли была написана когда-либо другая книга! Столько относительно нацiональныхъ различiй и особенностей вкуса.

Однако, сказалъ-бы я, вовсе ужъ не такъ трудно понять, какимъ образомъ арабы могли такъ сильно полюбить свою книгу. Когда вы выходите наконецъ изъ этого безпорядочнаго шума и гама Корана и оставляете его позади себя на нѣкоторомъ разстоянiи, то истинный смыслъ книги начинаетъ самъ собою выясняться и при этомъ раскрываются совершенно иныя, не внѣшне-литературныя достоинства ея. Если книга исходитъ изъ самаго сердца человѣка, она найдетъ себѣ доступъ къ сердцамъ другихъ людей; искусство и мастерство автора, какъ-бы велики они ни были, въ такомъ случаѣ значатъ мало. Всякiй согласится, что характерная особенность Корана, это - его неподдѣльность, это - то, что онъ представляетъ собственно книгу bona-fide. Придо и другiе, я знаю, видѣли въ немъ только двѣ стопы фиглярства; глава за главой, говорятъ они, были написаны лишь для того, чтобы оправдать и обѣлить автора въ длинномъ рядѣ прегрѣшенiй, поддержать его честолюбивые помыслы, прикрыть шарлатанство. Но, по-истинѣ, настало уже время бросить подобныя разсужденiя. Я не настаиваю на постоянной искренности Магомета: кто постоянно искрененъ? Но, признаюсь, мнѣ нечего дѣлать съ критикомъ, который въ настоящее время сталъ бы обвинять его въ предумышленномъ обманѣ, или въ сознательномъ обманѣ, или даже въ какомъ-бы то ни было обманѣ вообще; и затѣмъ обвинять еще въ томъ, что онъ жилъ исключительно въ атмосферѣ сознательнаго обмана и написалъ этотъ Коранъ, какъ выдумщикъ и фигляръ! Всякiй искреннiй глазъ, я думаю, будетъ читать Коранъ съ совершенно инымъ чувствомъ. Въ немъ вылилось безпорядочное броженiе великой, но грубой еще души человѣка, невѣжественнаго, непросвѣщеннаго, неумѣющаго даже читать; но въ вмѣстѣ съ тѣмъ пламеннаго, серьезнаго, страстно стремящагося высказать свои мысли. Съ какою-то захватывающею духъ напряженностью онъ пытается высказаться; мысли тѣснятся въ его головѣ безпорядочною толпою; желая высказать многое, онъ ничего не успѣваетъ сказать. Возникающiя въ его умѣ мысли не находятъ подходящихъ формъ и выступаютъ безъ всякой послѣдовательности, порядка и связи; онѣ, эти мысли Магомета, вовсе не отливаются въ формы; онѣ вырываются неоформленныя, въ томъ видѣ, какъ борятся и падаютъ тамъ, въ своемъ хаотическомъ, безсвязномъ состоянiи. Мы сказали "безтолковая"; однако природная безтолковость вовсе не составляетъ характерной особенности Магометовой книги; это скорѣе - природная некультивированность. Человѣкъ не научился говорить; въ вѣчномъ спѣхѣ и подъ давленiемъ безустанной борьбы, онъ не имѣетъ времени вынашивать въ себѣ свои мысли и находить имъ соотвѣтствующiя формы. Порывистая, задыхающаяся поспѣшность и запальчивость человѣка, сражающагося за жизнь и спасенiе въ самомъ пылу битвы,- вотъ настроенiе, въ которомъ онъ находится! Поспѣшность до самозабвенiя. Кромѣ того, сама необъятность мысли является помѣхой, и онъ не можетъ отчеканить и выразить словомъ свою мысль. Рядъ попытокъ ума, испытывающаго подобное состоянiе, высказаться, попытокъ, окрашенныхъ разными превратностями двадцати-трехъ-лѣтней борьбы, то удачныхъ, то неудачныхъ - вотъ что такое Коранъ!

Дѣйствительно, мы должны считать Магомета въ эти двадцать три года центральной фигурой огромнаго мiра, взволнованнаго всеобщей борьбой. Битвы съ Курейшитами и язычниками, распри среди приверженцевъ, измѣны собственнаго дикаго сердца, все это точно кружило его въ какомъ-то вѣчномъ водоворотѣ; его душа не знала ни минуты покоя. Въ безсонныя ночи, какъ это легко мы можемъ представить себѣ, дикая душа этого человѣка, потрясенная подобными вихрями, привѣтствовала всякiй просвѣтъ къ выходу изъ окружавшихъ его затруднительныхъ обстоятельствъ, какъ истинный свѣтъ, ниспосланный небомъ; всякое рѣшенiе, столь благословенное, столь необходимое для него въ данный моментъ, представлялось ему внушенiемъ Гаврiила. Обманщикъ и фигляръ? Нѣтъ, нѣтъ! Это - великое огненное сердце, клокочущее и шипящее, подобно громадному горнилу мыслей, не было сердцемъ фигляра. Его жизнь была фактомъ для него; эта Божья вселенная - грознымъ фактомъ и дѣйствительностью. Онъ заблуждался. Но, вѣдь, это былъ человѣкъ некультурный, полу-варваръ, сынъ природы, это былъ все еще собственно бедуинъ; такимъ и мы должны считать его. Но мы не станемъ и не можемъ считать его за жалкiй призракъ голоднаго обманщика, человѣка безъ глазъ и сердца, рѣшающагося на поносящее Бога мошенничество, на поддѣлку небесныхъ документовъ, безпрестанно измѣняющаго своему Творцу и самому себѣ ради тарелки супа.

Искренность во всѣхъ отношенiяхъ, по моему мнѣнiю, составляетъ дѣйствительное достоинство Корана; она то и сдѣлала его драгоцѣннымъ въ глазахъ дикихъ арабовъ. Искренность, въ концѣ концевъ, составляетъ первое и послѣднее достоинство всякой книги; она порождаетъ достоинства всякаго иного рода; нѣтъ, въ сущности только она одна и можетъ породить достоинство какого-бы то ни было рода. Любопытно, какъ среди всей этой безформенной массы традицiй, гнѣва, жалобъ, душевныхъ порывовъ въ Коранѣ проходитъ блуждающая струя истиннаго, непосредственнаго прозрѣванiя, которое мы можемъ признать почти за поэзiю. Содержанiе этой книги составляютъ голые пересказы традицiй и, такъ сказать, импровизированная, пылкая, восторженная проповѣдь. Магометъ постоянно возвращается къ древнимъ разсказамъ о пророкахъ, насколько они сохранились въ памяти арабовъ: какъ пророкъ за пророкомъ, какъ пророкъ Авраамъ, пророкъ Хэдъ, пророкъ Моисей, христiанскiе и другiе пророки появлялись то среди одного, то среди другого племени и предостерегали людей отъ грѣховъ; а ихъ встрѣчали точь-въ-точь такъ же, какъ его, Магомета, что служило ему великой утѣхой. Все это онъ повторяетъ десять, быть можетъ, двадцать разъ, снова и снова, постоянно и надоѣдливо пересказывая такимъ образомъ одно и то же; кажется, что повторенiямъ этимъ никогда не будетъ конца. Мужественный Самуилъ Джонсонъ, сидя на своемъ заброшенномъ чердакѣ, могъ такимъ же образомъ выучить наизусть бiографiи разныхъ писателей! Вотъ въ чемъ заключается главное содержанiе Корана. Но, любопытно, всю эту груду, время отъ времени, какъ-бы пронизываютъ лучи свѣта, исходящiе отъ настоящаго мыслителя и ясновидца. Онъ, этотъ Магометъ, имѣетъ вѣрный глазъ, способный дѣйствительно видѣть мiръ; съ увѣренной прямотою и грубой силой онъ умѣетъ затронуть и наше сердце тѣмъ, что открылось его собственному сердцу. Я мало придаю значенiя этимъ восхваленiямъ Аллаха, восхваленiямъ, которыя многiе такъ цѣнятъ; Магометъ позаимствовалъ ихъ, я думаю, главнымъ образомъ у евреевъ; по крайней мѣрѣ, они значительно уступаютъ восхваленiямъ этихъ послѣднихъ. Но глазъ, который проникаетъ прямо въ сердце вещей и видитъ истинную сущность ихъ, это представляетъ для меня въ высокой степени интересный фактъ: даръ, получаемый непосредственно изъ рукъ великой природы; она награждаетъ имъ всякаго, но только одинъ изъ тысячи не отворачивается отъ него прискорбнымъ образомъ; это - искренность зрѣнiя, какъ я выражаюсь, пробный камень искренняго сердца.

Магометъ не могъ творить никакихъ чудесъ. Онъ часто нетерпѣливо отвѣчалъ: я не могу сотворить никакого чуда. Я? "Я - народный проповѣдникъ", которому указано проповѣдывать это ученiе всѣмъ тварямъ. Однако мiръ, какъ мы сказали, съ давнихъ уже поръ представлялся ему, какъ великое чудо. Охватите однимъ взглядомъ мiръ, говоритъ онъ, не чудо ли онъ, это творенiе Аллаха; по-истинѣ, "знаменiе для васъ", если только вы взглянете открытыми глазами! Эта земля, Богъ ее создалъ для васъ; "онъ указалъ вамъ пути"; вы можете жить на ней, ходить въ одну и другую сторону. Облака въ знойной Аравiи,- для Магомета они были также настоящимъ чудомъ. Великiя облака, говоритъ онъ, порожденныя въ глубокихъ нѣдрахъ вышней необъятности, откуда приходятъ они? Они висятъ тамъ, громадныя, черныя чудища; изливаютъ свои дождевые потоки, "чтобы оживить мертвую землю"; и трава зеленѣетъ, и "высокiя лиственныя пальмы свѣшиваютъ во всѣ стороны пучки своихъ финиковъ; развѣ это не знаменiе?" Вашъ скотъ,- его тоже Аллахъ создалъ; безгласныя, работящiя твари, онѣ превращаютъ траву въ молоко; онѣ снабжаютъ васъ одеждой; по-истинѣ, удивительныя созданiя; съ наступленiемъ вечера они возвращаются рядами домой "и, прибавляетъ онъ - дѣлаютъ вамъ честь!". Вотъ корабли,- онъ говоритъ часто о корабляхъ, громадныя движущiяся горы, они распускаютъ свои полотняныя крылья и разсѣкаютъ, покачиваясь, воды, а вѣтеръ небесный гонитъ ихъ все впередъ и впередъ; но вдругъ они останавливаются и лежатъ недвижимы: Богъ отозвалъ вѣтеръ; они лежатъ, какъ мертвые и не могутъ двинуться! Вамъ нужны чудеса, вскрикиваетъ онъ? Какое-же чудо хотѣли-бы вы видѣть? Взгляните на себя, развѣ вы сами не представляете чуда? Богъ создалъ васъ", сотворилъ изъ небольшого комочка глины". Нѣсколько лѣтъ тому назадъ вы были ребенкомъ, но пройдетъ еще нѣсколько лѣтъ и васъ не будетъ вовсе. Вы - красивы, вы - сильны, вы - умны, "вы чувствуете состраданiе одни къ другимъ". Но наступаетъ старость, ваши волосы сѣдѣютъ, ваша сила слабѣетъ, вы разрушаетесь, и вотъ васъ снова нѣтъ. "Вы чувствуете состраданiе одни къ другимъ" - эта мысль сильно поражаетъ меня. Аллахъ могъ создать насъ и такъ, что мы не питали бы состраданiя другъ къ другу; что было бы тогда! Это - великая открытая мысль, непосредственное проникновенiе въ самую суть вещей. Въ этомъ человѣкѣ явно обнаруживаются рѣзкiя черты поэтическаго генiя, черты всего, что есть самаго лучшаго и самаго истиннаго. Сильный необразованный умъ; прозрѣвающiй, сердечный, сильный, дикiй человѣкъ,- онъ могъ-бы быть и поэтомъ, и царемъ, и пастыремъ, и всякаго другого рода героемъ.

Мiръ въ его цѣломъ всегда представлялся его глазамъ чудомъ. Онъ видѣлъ то, что, какъ мы сказали выше, всѣ великiе мыслители, въ томъ числѣ и грубые скандинавы, такъ или иначе, умѣли видѣть, именно, что этотъ, столь величественный на видъ, матерiальный мiръ въ сущности, на самомъ дѣлѣ - ничто; видимое и осязаемое проявленiе божественной силы, ея присутствiя,- тѣнь, отбрасываемая Богомъ во внѣ, на грудь пустой безконечности, и больше ничего. Горы, говоритъ онъ, эти громадныя скалистыя горы, онѣ разсѣются "подобно облакамъ"; онѣ расплывутся, какъ облака въ голубомъ небѣ, онѣ перестанутъ существовать! Землю, говоритъ Сэль, онъ представлялъ себѣ, какъ всѣ арабы, въ видѣ необъятной равнины или гладкой плоскости, на которой приподняты горы для того, чтобы придать ей устойчивость. Когда настанетъ послѣднiй день, онѣ разсѣются "подобно облакамъ"; земля станетъ кружиться, причемъ, увлекаемая собственнымъ вихремъ, устремится къ погибели и, какъ прахъ или паръ, исчезнетъ въ пустотѣ; Аллахъ отдернетъ свою руку и она перестанетъ существовать. Мiровое могущество Аллаха, присутствiе несказанной силы, невыразимаго сiянiя и ужаса, составляющихъ истинную мощь, сущность и дѣйствительность всякой вещи, какова бы она ни была,- вотъ что всегда, ясно и повсюду видѣлъ этотъ человѣкъ. Это - тоже, что понимаетъ и современный человѣкъ подъ именемъ силъ или законовъ природы, но чего онъ не представляетъ уже себѣ въ видѣ божественнаго или даже, вообще, единаго факта, а лишь въ видѣ ряда фактовъ, достаточно заурядныхъ, имѣющихъ хорошiй сбытъ на рынкѣ, любопытныхъ, пригодныхъ на то, чтобы приводить въ движенiе пароходъ! Въ своихъ лабораторiяхъ, за своими знанiями и энциклопедiями мы готовы позабыть божественное. Но мы не должны забывать его! Разъ оно будетъ дѣйствительно позабыто, я не знаю, о чемъ-же останется намъ помнить тогда. Большая часть знанiй, мнѣ кажется, превратилась-бы тогда въ сущую мертвечину, представляла-бы сушь и пустоту, занятую мелочными препирательствами, чертополохъ въ позднюю осень. Самое совершенное знанiе безъ этого есть лишь срубленный строевой лѣсъ; это уже не живое ростущее въ лѣсу дерево, не цѣлый лѣсъ деревьевъ, который доставляетъ, въ числѣ другихъ продуктовъ, все новый и новый строевой матерiалъ! Человѣкъ не можетъ вообще знать, если онъ не поклоняется чему-либо въ той или иной формѣ. Иначе, его знанiе - пустое педантство, сухой чертополохъ.

Много говорилось и писалось по поводу чувственности магометовой религiи,- больше, чѣмъ можно было-бы сказать по справедливости. Онъ допустилъ преступныя, на нашъ взглядъ, послабленiя, но не онъ ихъ придумалъ; они существовали до него, и ими пользовались, не подвергая ихъ ни малѣйшему сомнѣнiю, съ незапамятныхъ уже временъ въ Аравiи; онъ, напротивъ, урѣзалъ, ограничилъ ихъ и не съ одной только стороны, а со многихъ. Его религiя - вовсе не изъ легкихъ: суровые посты, омовенiя, строгiя многосложныя обрядности, моленiя по пяти разъ на день, воздержанiе отъ вина,- все это не вяжется съ тѣмъ, что она "имѣла успѣхъ потому, что была легкой религiею". Какъ будто дѣйствительное распространенiе религiи можетъ зависить отъ этого! Какъ будто дѣйствительная причина, побуждающая человѣка придерживаться извѣстной религiи, можетъ состоять въ этомъ! Тотъ клевещетъ на людей, кто говоритъ, что ихъ подвигаетъ на геройскiе поступки легкость, ожиданiе получить удовольствiе или вознагражденiе, своего рода обсахаренную черносливу, въ этомъ или загробномъ мiрѣ! Въ самомъ послѣднемъ смертномъ найдется кое-что поблагороднѣе такихъ побужденiй. Бѣдный солдатъ, нанятый на убой и присягнувшiй установленнымъ порядкамъ, имѣетъ свою "солдатскую честь", отличную отъ правилъ строевой службы и шиллинга въ день. Не отвѣдать какой-либо сладости, а совершить благородное и высокое дѣло, оправдать себя передъ небомъ, какъ человѣка, созданнаго по подобiю Божьему,- вотъ чего дѣйствительно желаетъ самый послѣднiй изъ сыновъ Адама. Покажите ему путь къ этому, и сердце самаго забитаго раба загорится геройскимъ огнемъ. Тотъ сильно оскорбляетъ человѣка, кто говоритъ, что онъ руководится легкостью. Трудность, самоотверженiе, мученичество, смерть, вотъ - приманки, дѣйствующiя на человѣческое сердце. Пробудите въ немъ внутреннюю, дѣйственную жизнь, и вы получите пламя, которое пожретъ всякiя соображенiя болѣе низменнаго характера. Нѣтъ, не счастiе, а нѣчто болѣе высокое манитъ къ себѣ человѣка, что вы можете наблюдать даже на людяхъ, принадлежащихъ къ суетной толпѣ: и у нихъ честь своя есть и тому подобное. Не путемъ потворства нашимъ аппетитамъ религiя можетъ прiобрѣтать себѣ послѣдователей, а лишь путемъ возбужденiя того героизма, который дремлетъ въ сердцѣ каждаго изъ насъ.

Лично Магометъ, несмотря на все то, что о немъ говорилось, не былъ человѣкомъ чувственнымъ. Мы сдѣлаемъ большую ошибку, если станемъ разсматривать этого человѣка, какъ обыкновеннаго сластолюбца, стремящагося къ низкимъ наслажденiямъ, даже вообще къ наслажденiямъ какого-бы то ни было рода. Его домашнiй обиходъ отличался крайней простотой; ячменный хлѣбъ и вода составляли обычную его пищу; случалось, что по цѣлымъ мѣсяцамъ на его очагѣ вовсе не разводился огонь. Правовѣрные послѣдователи его справедливо гордятся тѣмъ, что онъ самъ могъ починить свою обувь, положить заплату на свой плащъ. Человѣкъ бѣдный, упорно трудящiйся, ни мало не заботящiйся о томъ, на что обыкновенные люди полагаютъ столько труда... Нѣтъ, это вовсе не низкiй человѣкъ, сказалъ-бы я; въ немъ было нѣчто поблагороднѣе, чѣмъ алчность какого-бы то ни было рода, или иначе, эти дикiе арабы, толпившiеся вокругъ его и сражавшiеся подъ его предводительствомъ въ теченiе двадцати трехъ лѣтъ, находившiеся постоянно въ тѣсномъ общенiи съ нимъ, не могли-бы такъ благоговѣть передъ нимъ! Люди дикiе, они то и дѣло вступали въ распри между собою и обнаруживали во всѣхъ дѣлахъ свирѣпую искренность; не могъ человѣкъ, лишенный истиннаго достоинства и мужества, повелѣвать такими людьми. Они называли его пророкомъ, говорите вы? Такъ, а между тѣмъ онъ стоялъ лицомъ къ лицу съ ними, ничѣмъ не прикрываясь, не окружая себя таинственностью; на виду у всѣхъ онъ клалъ заплату на свой плащъ, чинилъ свою обувь, сражался, давалъ совѣты, приказывалъ; они, конечно, видѣли, что это былъ за человѣкъ, какъ-бы вы его не называли! Ни одному императору съ тiарой на головѣ люди не подчинялись такъ слѣпо, какъ этому человѣку въ плащѣ, зачиненномъ его собственными руками. И это суровое испытанiе длилось въ теченiе двадцати трехъ лѣтъ. Я полагаю, что нужно обладать въ нѣкоторой мѣрѣ истиннымъ героизмомъ, чтобы выдержать такое испытанiе; само собою разумѣется, что такъ.

Послѣдними словами Магомета была молитва, безсвязное излiянiе сердца, рвущагося съ трепетной надеждой къ своему Создателю. Мы не можемъ сказать, что его религiя сдѣлала его хуже; она сдѣлала его лучше; она сдѣлала его хорошимъ, а не низкимъ. Существуютъ разсказы о его благородномъ поведенiи. Когда его извѣстили о смерти дочери, онъ отвѣтилъ совершенно искренне, выражаясь лишь по своему, буквально то же, что говорили въ подобныхъ случаяхъ христiане: "Господь далъ, Господь взялъ; да будетъ благословенно имя Господне". Подобнымъ-же образомъ онъ отвѣтилъ и на вѣсть о смерти Сеида, его возлюбленнаго освобожденнаго раба, второго человѣка, увѣровавшаго въ него. Сеидъ былъ убитъ въ Табукской войнѣ, въ первомъ сраженiи Магомета съ греками. Магометъ сказалъ, что это было хорошо: Сеидъ совершилъ дѣло своего Господина; Сеидъ отправился теперь къ своему Господину; все хорошо было для Сеида. Однако, дочь Сеида застала его рыдающимъ надъ трупомъ: старецъ, убѣленный сѣдинами, заливался слезами. "Что вижу я?" воскликнула она. - "Ты видишь человѣка, оплакивающаго своего друга". За два дня до смерти онъ вышелъ изъ дому въ послѣднiй разъ и, прiйдя въ мечеть, спросилъ всенародно, не обидѣлъ-ли онъ кого-нибудь? Пусть въ такомъ случаѣ отстегаютъ его по спинѣ бичемъ. Не долженъ-ли онъ кому-нибудь? Тутъ послышался голосъ: "да, мнѣ три драхмы", взятыя при такихъ-то обстоятельствахъ. Магометъ приказалъ заплатить: "лучше быть опозореннымъ теперь, сказалъ онъ, чѣмъ въ день всеобщаго суда". Вы помните Хадиджи и это "нѣтъ, клянусь Аллахомъ". Всѣ эти эпизоды рисуютъ намъ человѣка искренняго, нашего общаго брата, котораго мы понимаемъ по прошествiи двѣнадцати столѣтiй: - истиннаго сына нашей общей матери. Кромѣ того, я люблю Магомета за то, что въ немъ не было ни малѣйшаго ханжества. Онъ, неотесанный сынъ пустыни, полагался только на самого себя; онъ не претендовалъ на то, чѣмъ не былъ на самомъ дѣле. Въ немъ вы не замѣчаете ни малѣйшаго слѣда тщеславной гордыни; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ и не заходитъ слишкомъ далеко въ своей покорности, онъ всегда таковъ, какой есть на самомъ дѣлѣ, въ плащѣ и башмакахъ, зачиненныхъ собственными руками; онъ высказываетъ откровенно всякимъ персидскимъ царямъ, греческимъ императорамъ то, что они обязаны дѣлать; относительно-же самого себя,- онъ знаетъ достаточно хорошо "цѣну самому себѣ". Война на жизнь и смерть съ бедуинами не могла обойтись безъ жестокостей, но не было также недостатка и въ актахъ милосердiя, въ благородной неподдѣльной жалости, въ великодушiи. Магометъ не дѣлалъ себѣ апологiи изъ однихъ, не хвастался другими. И тѣ, и другiе вытекали изъ свободнаго внушенiя его сердца; и тѣ и другiе вызывались, смотря по обстоятельствамъ мѣста и времени. Это отнюдь не сладкорѣчивый человѣкъ! Онъ поступаетъ съ открытою жестокостью, когда обстоятельства требуютъ того; онъ не смягчаетъ красокъ, не замазываетъ глазъ! Онъ часто возвращается къ Табукской войнѣ; его приверженцы, по крайней мѣрѣ многiе изъ нихъ, отказались слѣдовать за нимъ; они указывали на зной, палившiй въ ту пору, на подоспѣвшую жатву и т.д.; онъ никогда не могъ простить имъ этого. Ваша жатва? Она продолжается всего лишь одинъ день. Что станется съ вашею жатвою черезъ цѣлую вѣчность? Знойная пора? Да, былъ зной; "но въ аду будетъ еще жарче!" Иногда въ словахъ его слышится грубый сарказмъ. Обращаясь къ невѣрнымъ, онъ говоритъ: въ тотъ великiй день ваши дѣянiя будутъ вымѣрены, конечно, справедливой мѣрой; они будутъ вывѣшены съ походцемъ [Согласно словарю Ушакова, походъ, походецъ означаетъ небольшой излишекъ въ вѣсѣ, подсчетѣ и т.п. Напримѣръ: "Мяса три кило съ походомъ. Вѣшаетъ товаръ безъ похода".- Ф.З.] для васъ; вы не будете имѣть малаго вѣса. Повсюду онъ устремляетъ свой взглядъ на суть вещей, онъ видитъ ее; временами пораженное сердце его, какъ-бы, замираетъ въ виду величiя открывающейся передъ нимъ картины. "Во истину", говоритъ онъ; это слово само по себѣ означаетъ иногда въ Коранѣ цѣлую мысль. "Во истину".

Въ Магометѣ нѣтъ и слѣда дилетантизма; онъ занятъ дѣломъ ниспроверженiя и спасенiя, дѣломъ времени и вѣчности, и онъ дѣлаетъ его со смертельною серьезностью. Дилетантизмъ, гипотезированiе, спекулированiе и всякаго рода любительское искательство истины, игра и кокетничанье съ истиной, это - самый тяжкiй грѣхъ, мать всевозможныхъ другихъ грѣховъ. Онъ заключается въ томъ, что сердце и душа человѣка никогда не бываютъ открыты для истины. Человѣкъ "живетъ въ суетной внѣшности". Такой человѣкъ не только сочиняетъ и утверждаетъ ложь, но самъ по себѣ есть ложь. Разумное нравственное начало, божественная искра, уходитъ глубоко внутрь и повергается въ состоянiе полнаго паралича, превращаясь въ живую смерть. Въ самой послѣдней лжи Магомета больше истины, чѣмъ въ истинѣ подобнаго человѣка. Это - неискреннiй человѣкъ; это - гладко отшлифованный человѣкъ, уважаемый при извѣстныхъ условiяхъ времени и пространства; безобидный, онъ никому не говоритъ жестокихъ словъ; совершенно чистый, какъ угольная кислота, которая вмѣстѣ съ тѣмъ - ядъ и смерть.

Мы не станемъ восхвалять нравственныхъ предписанiй Магомета и выставлять ихъ, какъ всегда самыя возвышенныя; однако, можно сказать, что имъ всегда присуща хорошая тенденцiя, что они дѣйствительно представляютъ предписанiя сердца, стремящагося къ справедливому и истинному. Вы не найдете здѣсь возвышеннаго христiанскаго всепрощенiя, предписывающаго подставлять правую щеку, когда васъ ударятъ по лѣвой; вы должны отомстить за себя, но вы должны дѣлать это въ мѣру, безъ излишней жестокости, не переходя за предѣлы справедливости. Съ другой стороны, Исламъ, какъ всякая великая религiя, какъ всякое проникновенiе въ сущность человѣческой природы, ставитъ дѣйствительно на одну доску всѣхъ людей: душа одного вѣрующаго значитъ болѣе, чѣмъ все земное величiе царей; всѣ люди, по Исламу, равны. Магометъ настаиваетъ не на благопристойности подавать милостыню, а на необходимости поступать такъ; онъ устанавливаетъ особымъ закономъ, сколько именно вы должны подавать изъ своихъ достатковъ, и вы дѣйствуете на свой страхъ, если пренебрегаете этой обязанностью. Десятая часть ежегоднаго дохода всякаго человѣка, какъ-бы ни былъ великъ этотъ доходъ, составляетъ собственность бѣдныхъ, немощныхъ и вообще тѣхъ, кто нуждается въ поддержкѣ. Прекрасно все это: такъ говоритъ неподдѣльный голосъ человѣчности, жалости и равенства, исходящiй изъ сердца дикаго сына природы.

Рай Магомета исполненъ чувственности, адъ - также; это правда; и въ томъ, и въ другомъ не мало такого, что непрiятно дѣйствуетъ на нашу религiозную нравственность. Но мы должны напомнить, что всѣ эти представленiя о раѣ и адѣ существовали среди арабовъ до Магомета, что послѣднiй только смягчилъ и ослабилъ ихъ, насколько то было возможно. Чувственность въ ея самомъ худшемъ видѣ была также дѣломъ не его лично, а его учениковъ, послѣдующихъ ученыхъ. Дѣйствительно, въ Коранѣ говорится очень немного относительно радостей, ожидающихъ человѣка въ раю; здѣсь скорѣе только намекается на нихъ, чѣмъ опредѣленно указывается. Коранъ не забываетъ, что величайшiя радости и въ раю также будутъ имѣть духовный характеръ: простое лицезрѣнiе Высочайшаго - вотъ радость, которая будетъ безконечно превосходить всякiя другiя. Магометъ говоритъ: "Вашимъ привѣтствiемъ пусть будетъ миръ!" Salam - миръ вамъ! Всѣ разумныя души жаждутъ и ищутъ его, какъ благословенiя, хотя поиски ихъ оказываются тщетными здѣсь, на землѣ. "Вы будете сидѣть на сѣдалищахъ, съ обращенными другъ къ другу лицами; всякая злоба будетъ изгнана изъ вашихъ сердецъ". Всякая злоба!.. Вы будете любить другъ друга свободно, безъ принужденiя; для каждаго изъ васъ, въ глазахъ вашихъ братьевъ, достаточно будетъ мѣста тамъ, на небѣ!

Относительно вопроса о чувственномъ раѣ и о чувственности Магомета, представляющемъ самый затруднительный пунктъ для насъ, слѣдовало-бы сказать многое, въ обсужденiе чего мы не можемъ однако войти въ настоящее время. Я сдѣлаю лишь два замѣчанiя и затѣмъ предоставлю все дѣло вашему собственному безпристрастiю. Для перваго я воспользуюсь Гете, однимъ его случайнымъ намекомъ, который заслуживаетъ серьезнѣйшаго вниманiя. Въ Путешествiяхъ Мейстера герой наталкивается на сообщество людей съ крайне странными правилами жизни, состоявшими, между прочимъ, въ слѣдующемъ: "Мы требуемъ, разсказываетъ учитель, чтобы каждый изъ принадлежащихъ къ намъ ограничивалъ самъ себя въ какомъ-либо отношенiи", шелъ-бы рѣшительно противъ своихъ желанiй въ извѣстной сферѣ и заставлялъ бы себя дѣлать то, чего онъ не желаетъ,- если онъ хочетъ, "чтобы мы разрѣшили ему большую свободу во всѣхъ другихъ отношенiяхъ". Мнѣ кажется, что это правило въ высшей степени справедливо. Наслаждаться тѣмъ, что прiятно,- въ этомъ нѣтъ ничего преступнаго; скверно, если мы даемъ наслажденiямъ поработить наше моральное я. Пусть человѣкъ покажетъ вмѣстѣ съ тѣмъ, что онъ господинъ надъ своими привычками, что онъ можетъ и хочетъ быть выше ихъ, всякiй разъ какъ то потребуется. Это - превосходное правило. Мѣсяцъ рамазанъ, какъ въ религiи Магомета, такъ и въ его личной жизни, носитъ именно такой характеръ, если не по глубоко продуманной и ясно сознанной цѣли моральнаго самоусовершенствованiя, то по извѣстному здоровому, мужественному инстинкту, представляющему также не послѣднее дѣло.

Но относительно магометанскаго неба и ада слѣдуетъ сказать еще вотъ что. Какъ-бы эти представленiя ни казались грубы и матерiалистичны, они служатъ эмблемой возвышенной истины, которую немногiя другiя книги такъ хорошо напоминаютъ людямъ, какъ Коранъ. Этотъ грубый чувственный рай, этотъ страшно пылающiй адъ, великiй чудовищный день судьбища, на которомъ онъ постоянно такъ настаиваетъ,- что все это, какъ не грубое отраженiе въ воображенiи грубаго бедуина спиритуальнаго факта громадной важности, изначальнаго факта, именно: безконечной природы долга? Что дѣянiя человѣка здѣсь, на землѣ, имѣютъ безконечно важное значенiе для него, что они никогда не умираютъ и не исчезаютъ, что человѣкъ въ своей короткой жизни то подымается вверхъ до самыхъ небесъ, то опускается внизъ въ самый адъ, и въ своихъ шестидесяти годахъ жизни держитъ страшнымъ и удивительнымъ образомъ сокрытую вѣчность,- все это какъ-бы огненными буквами выжжено въ душѣ дикаго араба. Все это стоитъ какъ-бы въ пламени и молнiи начертанное тамъ,- страшное, невыразимое, вѣчно предстоящее передъ нимъ. Съ бурной страстностью, съ дикой непреклонной искренностью, полу-отчеканивая свои мысли, не будучи въ состоянiи отчеканить ихъ вполнѣ, онъ пытается высказать, воплотить ихъ въ этомъ небѣ, въ этомъ адѣ. Воплощенныя въ какой-бы то ни было формѣ, онѣ говорятъ намъ о главнѣйшей изъ всѣхъ истинъ; онѣ заслуживаютъ уваженiя подъ всевозможными оболочками. Что составляетъ главную цѣль человѣка здѣсь, на землѣ? Отвѣтъ Магомета на этотъ вопросъ можетъ пристыдить многихъ изъ насъ! Онъ не беретъ, подобно Бентаму, справедливое и несправедливое, не высчитываетъ барышей и потерь, наибольшаго удовольствiя, доставляемаго однимъ и другимъ, и, приведя все это путемъ сложенiя и вычитанiя къ окончательному результату, не спрашиваетъ васъ,- не перевѣшиваетъ-ли значительно въ общемъ итогѣ справедливое? Нѣтъ, дѣло вовсе не въ томъ, что дѣлать одно лучше, чѣмъ дѣлать другое: одно по отношенiю къ другому все равно, что жизнь по отношенiю къ смерти, что небо по отношенiю къ аду. Одно никоимъ образомъ не слѣдуетъ дѣлать, другое никоимъ образомъ не слѣдуетъ оставлять несдѣланнымъ. Вы не должны измѣрять правды и неправды: онѣ не соизмѣримы; одно - вѣчная смерть для человѣка; другое - вѣчная жизнь. Бентамовская польза, добродѣтель сообразно выгодѣ и потерѣ, низводитъ этотъ Божiй мiръ къ мертвенной безчувственной паровой машинѣ, необъятную небесную душу человѣка - къ своего рода вѣсамъ для взвѣшиванiя сѣна и чертополоха, удовольствiй и страданiй. Если вы спроситѣ меня, кто изъ нихъ, Магометъ или указанные философы, проповѣдуетъ болѣе жалкiй и болѣе лживый взглядъ на человѣка и его назначенiе въ этомъ мiрѣ, то я отвѣчу: во всякомъ случаѣ не Магометъ!..

Въ заключенiе повторяемъ,- религiя Магомета представляетъ собой извѣстную форму христiанства; ей присущъ истинный элементъ: несмотря на всѣ ея недостатки, въ ней просвѣчивается наивысшая и глубочайшая истина. Скандинавскiй богъ Уишъ (Wish), богъ всѣхъ некультурныхъ людей, разросся у Магомета въ цѣлое небо, но въ небо, символизирующее собою священный долгъ и доступное лишь для тѣхъ, кто заслуживаетъ его вѣрою и добрыми дѣлами, мужественною жизнью и божественнымъ терпѣнiемъ, которое свидѣтельствуетъ въ сущности лишь о еще большемъ мужествѣ. Эта религiя - то-же скандинавское язычество съ прибавленiемъ истинно небеснаго элемента. Не называйте ее ложной, не выискивайте въ ней лжи, а останавливайте ваше вниманiе на томъ, что есть въ ней истиннаго. Втеченiе истекшихъ двѣнадцати столѣтiй она была религiей и руководила жизнью пятой части всего человѣчества. Но, что важнѣе всего, она была религiей, дѣйствительно исповѣдуемой людьми въ глубинѣ сердца. Эти арабы вѣрили въ свою религiю и стремились жить по ней! Послѣ первыхъ вѣковъ мы не встрѣчаемъ на протяженiи всей исторiи, исключая развѣ англiйскихъ пуританъ въ новѣйшiя времена, такихъ христiанъ, которые стояли-бы такъ-же непоколебимо за свою вѣру, какъ мусульмане, также всецѣло вѣровали-бы въ нее и, вдохновляясь ею, безстрашно становились-бы лицомъ къ лицу съ временемъ и вѣчностью. И въ эту ночь дозорный на улицахъ Каира на свой окрикъ: "кто идетъ?" услышитъ отъ прохожаго слова: "нѣтъ Бога, кромѣ Бога". Allah, akbar, Islam - слова эти находятъ себѣ отзвукъ въ душахъ миллiоновъ этихъ смуглыхъ людей, въ каждую минуту ихъ повседневнаго существованiя. Ревностные миссiонеры проповѣдуютъ ихъ среди малайцевъ, черныхъ папуасовъ, звѣрскихъ идолопоклонниковъ, замѣняя такимъ образомъ худшее, можно сказать полную пустоту, лучшимъ, хорошимъ.

Для арабскаго народа эта религiя была какъ бы возрожденiемъ отъ тьмы къ свѣту; благодаря ей Аравiя впервые начала жить. Бѣдный пастушескiй народъ, никому невѣдомый, скитался въ своей пустынѣ съ самаго сотворенiя мiра; герой-пророкъ былъ ниспосланъ къ нему со словомъ, въ которое онъ могъ увѣровать. Смотрите: невѣдомое прiобрѣтаетъ мiровую извѣстность; малое становится всесвѣтно великимъ; менѣе чѣмъ черезъ столѣтiе Аравiя достигаетъ уже Гренады съ одной стороны и Дели - съ другой; сiяя доблестью, блескомъ и свѣтомъ генiя, Аравiя свѣтитъ въ теченiе долгихъ вѣковъ на громадномъ пространствѣ земного шара. Вѣра - великое дѣло: она даетъ жизнь. Исторiя всякаго народа становится богатой событiями, великой, она приподымаетъ душу, какъ только народъ увѣруетъ. Эти арабы, этотъ Магометъ-человѣкъ, это одно столѣтiе - не является ли все это какъ бы искрой, одной искрой, упавшей на черный, незаслуживавшiй, какъ казалось, до тѣхъ поръ никакого вниманiя - песокъ; но смотрите, песокъ оказывается взрывчатымъ веществомъ, порохомъ, и онъ воспламеняется и пламя вздымается къ небу отъ Дели до Гренады! Я сказалъ: великiй человѣкъ является всегда точно молнiя съ неба; остальные люди ожидаютъ его, подобно горючему веществу, и затѣм воспламеняются также пламенемъ.

Бесѣда третья. Герой, какъ поэтъ. Данте. Шекспиръ

Герои-боги, герои-пророки суть продукты древнихъ вѣковъ; эти формы героизма не могутъ болѣе имѣть мѣста въ послѣдующiя времена. Онѣ существуютъ при извѣстной примитивности человѣческаго пониманiя, но прогрессъ чистаго научнаго знанiя ихъ дѣлаетъ невозможными. Необходимъ мiръ, такъ сказать, свободный или почти свободный отъ всякихъ научныхъ формъ, для того, чтобы люди въ своемъ восхищенномъ удивленiи могли представить подобнаго себѣ человѣка въ видѣ бога или въ видѣ человѣка, устами котораго говоритъ самъ Богъ. Богъ и пророкъ - это достоянiе прошлаго. Теперь герои являются передъ нами въ менѣе притязательной, но вмѣстѣ съ тѣмъ и менѣе спорной, непреходящей формѣ: въ видѣ поэта. Поэтъ, какъ героическая фигура, принадлежитъ всѣмъ вѣкамъ; всѣ вѣка владѣютъ имъ, разъ онъ появится. Новѣйшее время можетъ породить своего героя, подобно древнѣйшему, и порождаетъ всякiй разъ, когда угодно то природѣ. Пусть только природа пошлетъ героическую душу, и она можетъ воплотиться въ образѣ поэта нынѣ, какъ и во всякое другое время.

Герой, пророкъ, поэтъ и многiя другiя названiя даемъ мы въ разныя времена и при разныхъ обстоятельствахъ великимъ людямъ, смотря по отличительнымъ особенностямъ, подмѣчаемымъ нами у нихъ, смотря по сферѣ, въ которой они проявляютъ себя! Руководствуясь однимъ этимъ обстоятельствомъ, мы могли бы дать имъ еще гораздо больше разныхъ названiй. Но я снова повторяю, какъ фактъ, заслуживающiй вниманiя, что подобное разнообразiе порождается разнообразiемъ сферъ, что герой можетъ быть поэтомъ, пророкомъ, королемъ, пастыремъ или чѣмъ вамъ угодно, въ зависимости отъ того, въ какихъ условiяхъ онъ рождается. Скажу прямо, я не могу вовсе представить себѣ, чтобы истинно великiй человѣкъ въ одномъ отношенiи не могъ быть такимъ же великимъ и во всякомъ другомъ. Поэтъ, который можетъ только сидѣть въ креслѣ и слагать стансы, никогда не создастъ ни одной цѣнной строфы. Поэтъ не можетъ воспѣвать героя-воина, если онъ самъ, по меньшей мѣрѣ, также не воинъ-герой. Мнѣ представляется, что поэтъ въ то же время и политикъ, и мыслитель, и законодатель, и философъ, что онъ въ такой или иной степени можетъ быть всѣмъ этимъ, что онъ въ дѣйствительности есть все это! Точно также я не допускаю, чтобы Мирабо, это великое пылкое сердце, таившее въ себѣ огонь и неукротимыя рыданiя,- чтобы онъ не могъ писать стиховъ, трагедiй, поэмъ и трогать своими произведенiями сердца людей, если бы обстоятельства жизни и воспитанiе привели его къ тому. Главная, основная особенность всякаго великаго человѣка въ томъ, что онъ великъ. Наполеонъ зналъ слова, которыя можно приравнять къ Аустерлицкимъ битвамъ. Маршалы Людовика XIV были до извѣстной степени также и поэтами; рѣчи Тюрення полны мудрости и жизненной силы, подобно изрѣченiямъ Самуила Джонсона. Великое сердце, ясный, глубоко проникающiй глазъ: все въ этомъ,- безъ нихъ человѣкъ, работая въ какой угодно сферѣ, не можетъ достигнуть ни малѣйшаго успѣха. Говорятъ, что Петрарка и Боккачiо исполняли вполнѣ успѣшно возлагаемыя на нихъ дипломатическiя порученiя; всякiй легко можетъ повѣрить этому: они вѣдь совершали дѣла и немного потяжелѣе дипломатическихъ!.. Бöрнсъ, богато одаренный пѣвецъ, могъ бы явить намъ собою еще лучшаго Мирабо; Шекспиръ - никто не скажетъ, чего бы онъ не могъ сдѣлать и сдѣлать притомъ самымъ наилучшимъ образомъ.

Конечно, существуютъ также и природныя наклонности. Природа не создаетъ всѣхъ великихъ людей, какъ вообще и всѣхъ людей, по одному и тому-же шаблону. Разнообразiе наклонностей - несомнѣнно; но безконечно большее еще разнообразiе обстоятельствъ, и гораздо чаще намъ приходится имѣть дѣло именно съ этими послѣдними разнообразiями. Здѣсь повторяется то же, что и съ обыкновеннымъ человѣкомъ при обученiи его ремеслу. Вы берете человѣка, у котораго способности не обнаружились еще рѣзкимъ и опредѣленнымъ образомъ и который можетъ обучаться съ одинаковымъ успѣхомъ тому или другому ремеслу, и дѣлаете изъ него кузнеца, столяра, каменьщика; съ этихъ поръ онъ становится уже тѣмъ или другимъ, и никѣмъ болѣе. И если вы, какъ замѣчаетъ Аддисонъ съ чувствомъ сожалѣнiя, поставите рядомъ уличнаго носильщика, пошатывающагося на тонкихъ ногахъ подъ тяжестью своей ноши, съ портнымъ, по своему тѣлосложенiю напоминающимъ Самсона, знающаго лишь кусокъ сукна и маленькую уайтчапельскую иглу, то вамъ не придется долго размышлять о томъ, дѣйствовали ли въ данномъ случаѣ однѣ только природныя наклонности! Съ великимъ человѣкомъ происходитъ тоже. Вопросъ въ томъ, въ какого рода науку будетъ отданъ онъ? Герой данъ,- долженъ ли онъ стать завоевателемъ, королемъ, философомъ, поэтомъ? Это явится результатомъ невыразимо сложныхъ и спорныхъ разсчетовъ между мiромъ и героемъ. Онъ станетъ читать мiръ и его законы; мiръ съ своими законами будетъ передъ нимъ, чтобы быть прочитаннымъ. То, чему мiръ въ этомъ дѣлѣ дастъ совершиться, что онъ признаетъ, составляетъ, какъ мы сказали, самый важный по отношенiю къ мiру фактъ.

Поэтъ и пророкъ, при нашемъ современномъ опошленномъ пониманiи ихъ, представляются весьма различными. Но въ нѣкоторыхъ древнихъ языкахъ эти два титула составляютъ синонимы: Vates означаетъ и пророка и поэта. И дѣйствительно, во всѣ времена пророкъ и поэтъ, надлежащимъ образомъ понимаемые, имѣютъ много родственнаго по своему значенiю. Въ основѣ они дѣйствительно и до сихъ поръ одно и то же: оба они проникаютъ въ священную тайну природы, проникаютъ въ то, что Гете называетъ "лежащимъ на виду у всѣхъ секретомъ", а это и есть самое главное. Въ чемъ же, спросятъ, состоитъ этотъ великiй секретъ? Это - "лежащiй на виду у всѣхъ" секретъ - открыто лежащiй для всѣхъ, но почти никѣмъ не видимый,- божественная тайна, которою проникнуто все, всѣ существа, "божественная идея мiра, лежащая въ основѣ всей видимости", какъ выражается Фихте; идея, для которой всякаго рода внѣшнiя проявленiя, начиная отъ звѣзднаго неба и до полевой былинки, и въ особенности человѣкъ и его работа, составляютъ только обличiе, воплощенiе, дѣлающее ее видимой. Эта божественная тайна существуетъ во всѣ времена и на всякомъ мѣстѣ. Конечно существуетъ! Но чаще всего ея грубымъ образомъ не замѣчаютъ, и мiръ, опредѣляемый всегда въ тѣхъ или иныхъ выраженiяхъ, какъ реализованная мысль Господа, считается за какую-то банальную, плоскую, инертную матерiю, все равно какъ еслибы, говоритъ сатирикъ, онъ былъ мертвою вещью, которую обладилъ какой-то меблировщикъ! Въ настоящее время, быть можетъ, неумѣстно было-бы говорить слишкомъ много по этому поводу; но достоинъ жалости тотъ, кто не понимаетъ этого, кто не живетъ постоянно мыслью объ этомъ. Достоинъ, повторяю, самой прискорбной жалости: вѣдь если мы живемъ иначе, такъ это - прямое свидѣтельство о полномъ отсутствiи въ насъ всякой жизни вообще!

Пусть другiе забываютъ эту божественную тайну, но Vates, говорю я, въ видѣ-ли пророка или поэта, проникаетъ въ нее. Онъ является человѣкомъ, ниспосылаемымъ на землю, чтобы сдѣлать истину болѣе понятной для насъ. Такова всегда его миссiя; онъ долженъ открыть намъ ее, эту священную тайну, присутствiе которой онъ ощущаетъ сильнѣе, чѣмъ всякiй другой. Въ то время, какъ другiе не думаютъ о ней, онъ знаетъ ее; я могъ-бы сказать: онъ вынужденъ знать; для этого не требуется никакого согласiя съ его стороны: онъ находитъ, что живетъ ею, принужденъ жить ею. Еще разъ намъ приходится имѣть дѣло не съ какими-нибудь ходячими фразами, а съ непосредственнымъ прозрѣванiемъ и вѣрованiемъ. Подобный человѣкъ также не можетъ заставить себя быть неискреннимъ! Всякiй другой можетъ жить среди призраковъ, но для него по самой силѣ вещей необходимо жить среди самой дѣйствительности. Еще разъ мы имѣемъ дѣло съ человѣкомъ, серьезно относящимся къ мiру, тогда какъ всѣ другiе лишь забавляются имъ. Онъ - Vates, прежде всего въ силу того, что онъ - искреннiй человѣкъ. Въ этомъ отношенiи поэтъ и пророкъ, которымъ одинаково доступенъ "открытый секретъ", представляютъ собою одно и то-же.

Что-же касается ихъ различiя, то, мы можемъ сказать: Vates-пророкъ схватываетъ священную тайну скорѣе съ ея моральной стороны, какъ добро и зло, долгъ и запретъ; Vates-поэтъ - съ ея эстетической стороны, выражаясь языкомъ нѣмцевъ, какъ красоту и т.п. Одинъ раскрываетъ намъ то, что мы должны дѣлать, другой что мы должны любить. Но въ дѣйствительности эти двѣ сферы входятъ одна въ другую и не могутъ быть разъединены. Пророкъ также устремляетъ свой взоръ на то, что мы должны любить; иначе, какъ-бы онъ могъ знать то, что мы должны дѣлать? Возвышеннѣйшiй голосъ, какой только люди когда-либо слышали на этой землѣ, сказалъ: "посмотрите на полевыя лилiи, онѣ не трудятся и не прядутъ, однако Соломонъ во всемъ своемъ блескѣ не наряжался такъ, какъ каждая изъ нихъ" [Мт.6:28; Лк.12:27.- Ф.З.]. Это - лучъ, брошенный въ самую глубину глубинъ красоты. "Полевыя лилiи" одѣты прекраснѣе, чѣмъ земные повелители; онѣ произрастаютъ тамъ, въ невѣдомой полевой бороздѣ; - прекрасный глазъ, глядящiй на васъ изъ глубины необъятнаго моря красоты! Развѣ могла-бы грубая земля произвести ихъ, еслибы сущность ея при всей своей видимой внѣшней грубости не представляла внутренней красоты? Съ этой точки зрѣния слѣдующiя слова Гете, поражающiя многихъ, могутъ имѣть также свое значенiе: "Прекрасное, говоритъ онъ, выше, чѣмъ доброе; прекрасное заключаетъ въ себѣ доброе". Истинное прекрасное, которое, однако, какъ я сказалъ въ одномъ мѣстѣ, "отличается отъ фальшиваго, какъ небо отъ свода, возведеннаго руками человѣческими". Сказаннымъ я и ограничусь относительно различiя и сходства между поэтомъ и пророкомъ.

Въ древнiя времена, равно какъ и въ новыя, мы находимъ немногихъ поэтовъ, которыхъ люди признавали бы за вполнѣ совершенные образцы, отыскивать ошибки у которыхъ считалось бы за своего рода измѣну,- обстоятельство, заслуживающее вниманiя; это - хорошо; однако, строго говоря, это - одна лишь иллюзiя. Въ дѣйствительности, что достаточно ясно для каждаго, не существуетъ абсолютно совершеннаго поэта! Поэтическую жилку можно отыскать въ сердцѣ каждаго человѣка, но нѣтъ ни одного человѣка, созданнаго исключительно изъ поэзiи. Мы всѣ поэты, когда читаемъ хорошо какую-либо поэму. Развѣ "воображенiе, содрогающееся отъ Дантова ада", не представляетъ такой-же способности, лишь въ болѣе слабой степени, какъ и воображенiе самого Данте? Никто не въ состоянiи изъ разсказа Сакса Грамматика создать Гамлета, какъ это сдѣлалъ Шекспиръ; но каждый можетъ составить себѣ по этому разсказу извѣстное представленiе; каждый, худо-ли, хорошо-ли, воплощаетъ это представленiе въ извѣстномъ образѣ. Мы не станемъ терять времени на разныя опредѣленiя. Тамъ, гдѣ нѣтъ никакого специфическаго различiя, какъ между круглымъ и четырехугольнымъ, всякiя опредѣленiя неизбѣжно будутъ носить болѣе или менѣе произвольный характеръ. Человѣкъ съ поэтическимъ дарованiемъ, настолько развитымъ, чтобы стать замѣтнымъ для другихъ, будетъ считаться окружающими людьми за поэта. Такимъ-же образомъ устанавливается критиками и извѣстность мiровыхъ поэтовъ, которыхъ мы должны считать за совершенных поэтовъ. Всякiй, подымающiйся на столько-то выше общаго уровня поэтовъ, будетъ казаться такимъ-то и такимъ-то критикамъ универсальнымъ поэтомъ, какъ онъ и долженъ казаться. И однако это - произвольное различенiе и такимъ оно неизбѣжно должно быть. Всѣ поэты, всѣ люди причастны до извѣстной степени началу универсальности, но нѣтъ ни одного человѣка, всецѣло сотканнаго изъ этого начала. Большинство поэтовъ погибаетъ очень скоро въ забвенiи, но и самый знаменитый изъ нихъ, Шекспиръ или Гомеръ, не будетъ вѣчно памятенъ: настанетъ день, когда и онъ также перестанетъ жить въ памяти людей!

Тѣмъ не менѣе, скажете вы, должно же быть различiе между истинной поэзiей и истинной не-поэтической рѣчью; въ чемъ-же состоитъ оно? По этому поводу было высказано много разныхъ мыслей, въ особенности позднѣйшими нѣмецкими критиками, но изъ этого многаго не все однако достаточно понятно съ перваго взгляда. Они говорятъ, напримѣръ, что поэтъ носитъ въ себѣ безконечность, что онъ сообщаетъ Unendlichkeit, извѣстный оттѣнокъ "безконечности", всему, что пишетъ. Хотя эта мысль и не достаточно ясна, однако она заслуживаетъ нашего вниманiя въ вопросѣ вообще столь темномъ; если мы вдумаемся хорошенько, то намъ постепенно станетъ раскрываться нѣкоторый смыслъ, заключающiйся въ ней. Я, съ своей стороны, нахожу большой смыслъ въ старинномъ вульгарномъ опредѣленiи, что поэтическое произведенiе, это - метрическое произведенiе, что поэзiя заключаетъ въ себѣ музыку, что она есть пѣнiе. Въ самомъ дѣлѣ, всякiй, пытающiйся дать опредѣленiе поэзiи, можетъ остановиться на указываемомъ нами съ такимъ же правомъ, какъ и на всякомъ другомъ: если произведенiе доподлинно музыкально, музыкально не только по сочетанiю словъ, но и въ самомъ сердцѣ, въ самой сущности своей, во всѣхъ мысляхъ и выраженiяхъ, вообще по всей своей концепцiи, - въ такомъ случаѣ оно будетъ поэтическое произведенiе; если нѣтъ, то нѣтъ.- Музыкально: какъ много заключаетъ въ себѣ это слово! Музыкальная мысль, это - мысль, высказанная умомъ, проникающимъ въ самую суть вещей, вскрывающимъ самую затаенную тайну ихъ, именно - мелодiю, которая лежитъ сокрытая въ нихъ, улавливающимъ внутреннюю гармонiю единства, что составляетъ душу всего сущаго,- составляетъ то, чѣмъ всякая вещь живетъ и благодаря чему она имѣетъ право существовать здѣсь, въ этомъ мiрѣ. Все, исходящее изъ глубины души, мы можемъ считать мелодичнымъ, и все это естественно выливается въ пѣнiи. Пѣнiе имѣетъ глубокiй смыслъ. Кто сумѣетъ выразить логическимъ образомъ дѣйствiе, производимое на насъ музыкой? Лишенная членораздѣльныхъ звуковъ, изъ какой-то бездонной глубины исходящая рѣчь, которая увлекаетъ насъ на край безконечности и держитъ здѣсь нѣсколько мгновенiй, чтобы мы заглянули въ нее!

Мало того, всякой рѣчи, даже самой шаблонной рѣчи, свойственъ до нѣкоторой степени характеръ пѣнiя: нѣтъ въ мiрѣ такого прихода, жители котораго не имѣли бы своего особеннаго приходскаго произношенiя,- ритма или тона, которымъ они поютъ то, что хотятъ сказать! Выговоръ есть своего рода пѣнiе; выговоръ всякаго человѣка представляетъ извѣстную особенность, хотя человѣкъ замѣчаетъ обыкновенно только выговоръ другихъ людей. Обратите вниманiе также, какъ всякая страстная рѣчь становится сама собой музыкальной, превращается въ утонченную музыку, сравнительно съ простой разговорной рѣчью; даже рѣчь человѣка, находящагося въ страшномъ гнѣвѣ, становится пѣнiемъ, пѣснью. Все глубокое представляетъ въ сущности пѣнiе. Оно, пѣнiе, составляетъ, повидимому, самую сконцентрированную эссенцiю нашего существа, а все остальное какъ бы одну лишь оберточную бумагу и шелуху! Оно - первоначальный элементъ нашего существованiя и всего прочаго. Греки выдумали фантазiю о гармонiи сферъ; фантазiя эта выражаетъ чувство, которое испытывали они, заглядывая во внутреннее строенiе природы; она показываетъ, что душу всѣхъ ихъ голосовъ, всѣхъ ихъ способовъ выраженiя составляла музыка. Итакъ, подъ поэзiей мы будемъ понимать музыкальную мысль. Поэтъ тотъ, кто думаетъ музыкальнымъ образомъ. Въ сущности, все зависитъ опять-таки отъ силы интеллекта; искренность и глубина прозрѣванiя дѣлаютъ человѣка поэтомъ. Проникайте въ вещи достаточно глубоко и передъ вами откроются музыкальныя сочетанiя; сердце природы окажется во всѣхъ отношенiяхъ музыкальнымъ, если только вы сумѣете добраться до него.

Vates-поэтъ, съ своимъ мелодическимъ апокалипсисомъ природы, пользуется, повидимому, не особенно завиднымъ положенiемъ среди насъ въ сравненiи съ Vates-пророкомъ; дѣло, которое онъ дѣлаетъ, и тотъ почетъ, который мы воздаемъ ему за его дѣло, представляются также, повидимому, незначительными. Нѣкогда героя считали богомъ; позже героя стали считать пророкомъ; затѣмъ героя начинаютъ считать всего лишь поэтомъ,- не слѣдуетъ ли отсюда, что великiй человѣкъ въ нашей оцѣнкѣ какъ-бы постепенно, эпоха за эпохой, убываетъ? Мы принимаемъ его сначала за бога, затѣмъ за человѣка, богомъ вдохновеннаго; а затѣмъ въ послѣдующую фазу самое дивное его слово вызываетъ съ нашей стороны лишь признанiе, что онъ - поэтъ, прекрасный мастеръ стиха, генiальный человѣкъ и т.п.!

Въ такомъ видѣ представляется вообще наше отношенiе къ герою, но мнѣ кажется, что въ дѣйствительности это не такъ. Если мы всмотримся попристальнѣе, то, быть можетъ, убѣдимся, что человѣкъ и въ настоящее время относится съ такимъ-же совершенно особеннымъ удивленiемъ къ героическому дарованiю, какъ бы мы его ни называли, съ какимъ онъ относился и во всякое другое время. Если мы не считаемъ великаго человѣка буквально за божество, то это потому, что наши понятiя о Богѣ, какъ высшемъ недостижимомъ первоисточникѣ свѣта, мудрости, героизма, становятся все возвышеннѣе и возвышеннѣе, а вовсе не потому, что наша признательность за подобнаго рода дарованiе, обнаруживающееся у людей, падаетъ все ниже и ниже. Объ этомъ стоитъ подумать. Скептическiй дилетантизмъ, это проклятiе настоящей эпохи,- проклятiе, которое не будетъ же тяготѣть вѣчно надъ нами, дѣйствительно неуклонно совершаетъ свое печальное дѣло и въ этой высочайшей сферѣ человѣческаго существованiя, и наше почитанiе великихъ людей, совершенно искаженное, затемненное, парализированное, представляется намъ жалкимъ, едва узнаваемымъ. Люди поклоняются внѣшности великихъ людей; большинство не вѣритъ, чтобы въ великихъ людяхъ было на самомъ дѣлѣ нѣчто такое, передъ чѣмъ слѣдовало бы преклониться. Самое ужасающее, фатальнѣйшее вѣрованiе! Каждый, исповѣдующiй его, долженъ дойти буквально до полнаго отчаянiя въ человѣчествѣ. И однако вспомните, напримѣръ, Наполеона! Корсиканскiй лейтенантъ артиллерiи - таково внѣшнее обличие его; тѣмъ не менѣе не повиновались-ли ему, не поклонялись-ли ему на особый, конечно, ладъ? Всѣ тiары и дiадемы мiра, взятыя вмѣстѣ, не могли добиться такого почитанiя! Высокiя герцогини и конюхи съ постоялыхъ дворовъ собираются вокругъ шотландскаго крестьянина Бöрнса; какое-то странное чувство подсказываетъ каждому изъ нихъ, что они никогда не слышали человѣка, подобного ему, что это вообще - человѣкъ! Въ глубинѣ сердца всѣ эти люди чувствуютъ, хотя и смутнымъ образомъ, такъ какъ въ настоящее время не существуетъ общепризнаннаго пути для выраженiя подобнаго состоянiя, чувствуютъ, говорю я, помимо даже воли, что этотъ крестьянинъ съ своими черными бровями и сiяющими, подобно солнцу, глазами, говорящiй удивительнѣйшiя рѣчи, вызывающiя смѣхъ и слезы, стоитъ по своему достоинству выше всѣхъ другихъ, что его нельзя сравнивать ни съ кѣмъ другимъ. Не чувствуемъ-ли и мы того-же? А если бы теперь дилетантизмъ, скептицизмъ, пошлость и все это жалкое исчадiе было отброшено прочь,- что и случится въ одинъ прекрасный день при помощи Божiей,- если-бы вѣра во все кажущееся была отброшена совершенно и замѣнена свѣтлой вѣрой въ дѣйствительность, такъ что человѣкъ дѣйствовалъ бы только по одному импульсу такой вѣры и считалъ бы все прочее несуществующимъ,- какое бы тогда новое и болѣе жизненное чувство пробудилось у насъ къ этому самому Бöрнсу!..

Однако, развѣ мы не можемъ даже и въ эпохи подобныя нашей указать на двухъ истинныхъ поэтовъ, если не обоготворяемыхъ, то во всякомъ случаѣ причисляемыхъ къ лику святыхъ? Шекспиръ и Данте, это - святые поэзiи, по истинѣ канонизированные, такъ что считается даже за нечестiе прикасаться къ нимъ. Всеобщiй инстинктъ, никѣмъ не руководимый, идущiй своимъ путемъ, несмотря на всяческiя помѣхи и препятствiя, привелъ къ этому. Данте и Шекспиръ составляютъ исключительную пару. Они стоятъ отдѣльно, въ своего рода царскомъ уединенiи; нѣтъ никого равнаго имъ, нѣтъ преемника имъ: извѣстный трансцендентализмъ, слава, вѣнчающая полное совершенство, осѣняетъ ихъ по общему сознанiю всего мiра. Они канонизированы, хотя ни папа, ни кардиналы не принимали въ томъ никакого участiя! Такова еще до сихъ поръ, несмотря на всѣ противодѣйствующiя влiянiя, несмотря на это отнюдь не-героическое время, нерушимая сила нашего поклоненiя героизму. Я остановлю нѣсколько ваше вниманiе на этой парѣ, поэтѣ Данте и поэтѣ Шекспирѣ; и такимъ образомъ то немногое, что я могу сказать здѣсь о героѣ, какъ поэтѣ, найдетъ для себя самое подходящее истолкованiе.

Не мало томовъ было исписано по поводу жизни Данте и его книги; но въ общемъ результаты получились не особенно значительные. Бiографiя Данте остается, такъ сказать, безвозвратно потерянною для насъ. Человѣкъ невидный, скитающiйся съ мѣста на мѣсто, удрученный скорбью, онъ за время своей жизни не обращалъ на себя особеннаго вниманiя, да и изъ того, что знали о немъ, большая часть растеряна въ этотъ длинный промежутокъ времени, отдѣляющiй его отъ насъ. Прошло уже пять столѣтiй съ тѣхъ поръ, какъ онъ пересталъ писать, какъ онъ умеръ. Всѣ комментаторы соглашаются, что книга его сама по себѣ составляетъ самое существенное, что мы знаемъ о немъ самомъ; книга и, можно прибавить еще, портретъ, приписываемый обыкновенно Джiотто; кто-бы ни писалъ его, но достаточно взглянуть, чтобы тотчасъ-же сказать, что это должно быть доподлинно вѣрный портретъ. Лицо, нарисованное на этомъ портретѣ, производитъ на меня крайне сильное впечатленiе; это, быть можетъ, самое трогательное изъ всѣхъ лицъ, какiя я только знаю. Уединенное, нарисованное какъ-бы въ безвоздушномъ пространствѣ, съ простымъ лавромъ вокругъ головы; безсмертная скорбь и страданiе; извѣданная побѣда, которая также безсмертна; вся жизнь Данте отражается здѣсь! Я думаю, что это самое грустное лицо, какое только когда-либо было срисовано съ живого человѣка; въ полномъ смыслѣ слова трагическое, трогающее сердце лицо. Мягкость, нѣжность, кроткая привязанность ребенка составляютъ какъ-бы его фонъ; но все это застываетъ въ противорѣчiи, въ отрицанiи, въ отчужденности, въ гордомъ безъисходномъ страданiи. Кроткая, эθирная душа смотритъ на васъ такъ сурово, непримиримо, рѣзко, нелюдимо, точно заточенная въ толстую глыбу льда! Вмѣстѣ съ тѣмъ это страданiе молчаливое, молчаливое и презрительное: изгибъ губъ говоритъ о божественномъ равнодушiи къ тому, что грызетъ сердце, какъ къ чему-то ничтожному, не стоящему вниманiя, и указываетъ, что тотъ, кого оно имѣетъ силу мучить и душить, выше страданiя. Это - лицо человѣка, протестующаго до конца, борящагося всю свою жизнь противъ цѣлаго мiра и не сдающагося. Любовь превращается въ негодованiе, въ негодованiе непримиримое - спокойное, неизмѣнное, молчаливое, подобное негодованiю Бога! Глазъ,- онъ такъ-же смотритъ съ нѣкотораго рода недоумѣнiемъ, вопросительно: почему мiръ таковъ? Это - Данте. Такъ онъ глядитъ, этотъ "голосъ десяти молчаливыхъ вѣковъ", и такъ онъ поетъ "свою мистичную неисповѣдимую пѣсню".


Джотто ди Бондоне. Данте Алигьери

Немногiя извѣстныя намъ данныя о жизни Данте подтверждаютъ вполнѣ то, что говоритъ этотъ его портретъ и его книга. Онъ родился во Флоренцiи въ 1265 г. и по рожденiю своему принадлежалъ къ высшему классу общества. Образованiе, полученное имъ, было самое лучшее по тогдашнимъ временамъ; богословiе, аристотелевская логика, нѣкоторые латинскiе классики проходились тогда въ большомъ объемѣ,- все это давало немалый запасъ знанiя въ извѣстныхъ областяхъ мысли; и Данте, при его способностяхъ и серьезности, мы не можемъ въ этомъ сомнѣваться, усвоилъ себѣ конечно лучше, чѣмъ большинство, все то, что было усвояемаго въ означенныхъ предметахъ. Онъ отличался яснымъ и развитымъ пониманiемъ и большой проницательностью; таковъ былъ наилучшiй результатъ, который онъ сумѣлъ извлечь изъ изученiя схоластиковъ. Онъ зналъ хорошо и обстоятельно все, что окружало его; но въ то время, въ которое ему пришлось жить, когда не было книгопечатанiя и свободныхъ сношенiй, онъ не могъ знать хорошо того, что находилось отъ него на извѣстномъ разстоянiи: маленькiй ясный свѣточъ, превосходно освѣщавшiй окружающiе предметы, тускнѣлъ и превращался въ особаго рода Chiaroscuro, когда ему приходилось бросать свои лучи на отдаленныя пространства. Таковы были познанiя, вынесенныя Данте изъ школы. Въ жизни поэтъ прошелъ обычныя ступени; онъ участвовалъ, какъ солдатъ, въ двухъ кампанiяхъ и защищалъ флорентiйское государство, принималъ участiе въ посольствѣ и на тридцать пятомъ году, благодаря своимъ талантамъ и службѣ, достигъ виднаго положенiя въ городскомъ управленiи Флоренцiи. Въ дѣтствѣ еще онъ встрѣтился съ нѣкоею Беатриче Портинари, прелестной маленькой дѣвочкой, однихъ съ нимъ лѣтъ и принадлежавшей къ одному съ нимъ общественному классу; съ этихъ поръ онъ росъ, питая къ ней особенное расположенiе и встрѣчаясь съ нею отъ поры до времени. Всякому читателю извѣстенъ его прекрасный, исполненный любви, разсказъ объ этой исторiи, и какъ ихъ затѣмъ разлучили, какъ она была выдана за-мужъ за другого, и какъ вскорѣ затѣмъ умерла. Въ Дантовой поэмѣ она занимаетъ видное мѣсто; повидимому, она играла видную роль и въ его жизни. Повидимому, ее одну изъ всѣхъ существъ, несмотря на то, что они были разлучены, несмотря на то, что она исчезла для него въ непроглядной вѣчности, онъ любилъ всею силою своей страстной любви. Она умерла; Данте женился; но нельзя сказать, чтобы счастливо, далеко до того. Совсѣмъ нелегко было, какъ представляется мнѣ, сдѣлать счастливымъ этого строгаго, серьезнаго человѣка съ крайне впечатлительной натурой.

Мы не станемъ соболѣзновать о несчастiяхъ, выпавшихъ на долю Данте; если-бы въ жизни все шло такъ хорошо для него, какъ было ему желательно, то, быть можетъ, онъ былъ-бы прiоромъ, или подестой во Флоренцiи, или чѣмъ-либо въ этомъ родѣ и пользовался-бы симпатiями своихъ согражданъ, но мiръ не услышалъ бы замѣчательнѣйшаго слова, какое только когда-либо было сказано или пропѣто. Флоренцiя имѣла-бы еще одного лишняго городскаго голову-благодѣтеля; десять-же безгласныхъ вѣковъ такъ и остались-бы въ своей нѣмотѣ, а десять слѣдующихъ внемлющихъ вѣковъ (такъ какъ ихъ будетъ десять и болѣе) не услышали-бы Божественной Комедiи! Мы не станемъ ни о чемъ сожалѣть. Данте ожидала болѣе благородная участь; и онъ, борясь, какъ человѣкъ, котораго ведутъ на распятiе и смерть, не могъ не исполнить своего предназначенiя. Предоставимъ ему выборъ своего счастья! Да, онъ зналъ не больше насъ, что такое дѣйствительное счастiе и что такое дѣйствительное несчастiе.

Во время прiорства Данте, раздоръ между гвельфами и гибеллинами, между черными и бѣлыми или, быть можетъ, какiя-либо другiя волненiя разыгрались съ такою силою, что Данте, партiя котораго, казалось, до сихъ поръ была сильнѣе другихъ, попалъ неожиданно вмѣстѣ съ своими друзьями въ изгнанiе, и съ этихъ поръ осужденъ былъ на скитальческую, исполненную горя, жизнь. Все имущество его подверглось конфискацiи. Онъ былъ возмущенъ до крайней степени, сознавая всю несправедливость такого поступка съ нимъ, всю гнусность его передъ лицомъ Бога и людей. Онъ испробовалъ все, что только могъ, чтобы добиться возстановленiя своихъ правъ; пытался достигнуть этого даже съ оружiемъ въ рукахъ, но безуспѣшно; положенiе его лишь ухудшилось. Во флорентiйскихъ архивахъ сохранился, я думаю, до сихъ поръ еще приговоръ, осуждающiй Данте, гдѣ-бы онъ ни былъ схваченъ, на сожженiе живьемъ. Сожженiе живьемъ - такъ тамъ, говорятъ, и написано. Весьма любопытный историческiй документъ. Другой интересный документъ, относящiйся къ болѣе позднему времени, представляетъ письмо Данте къ флорентiйскимъ городскимъ властямъ, написанное въ отвѣтъ на ихъ уже болѣе мягкое предложенiе, а именно возвратиться на условiяхъ раскаянiя и уплаты штрафа. Онъ отвѣчалъ имъ съ неизмѣнной и непреклонной гордостью: "Если мнѣ нельзя возвратиться иначе, какъ признавъ самого себя преступнымъ, то я никогда не возвращусь, nunquam revertar".

Такимъ образомъ Данте лишился вовсе своего крова. Онъ скитался отъ патрона къ патрону, изъ одного мѣста въ другое, показывая на собственномъ примѣрѣ "до какой степени труденъ путь,- Come é duro calle", какъ онъ самъ съ горечью выражается. Съ несчастными невесело водить компанiю. Обнищалый и изгнанный Данте, гордый и серьезный по природѣ, находившiйся въ гнѣвномъ настроенiи, представлялъ собою человѣка, который вообще плохо ладитъ съ людьми. Петрарка разсказываетъ, какъ, будучи однажды при дворѣ Канъ делла Скала, онъ отвѣтилъ совсѣмъ не по придворному, когда его стали порицать за молчанiе и угрюмый видъ. Делла Скала находился въ кругу своихъ придворныхъ; шуты и гаеры заставляли его беззаботно веселиться; обратившись къ Данте, онъ сказалъ: "Не правда-ли, странно, что эти жалкiе глупцы могутъ такъ веселиться, тогда какъ вы, человѣкъ умный, проводите здѣсь день за днемъ и ничѣмъ не можете развлечь насъ?" Данте рѣзко отвѣтилъ: "Нѣтъ, не странно; пусть ваша свѣтлость вспомнитъ только поговорку: куликъ кулика видитъ издалека; разъ есть забавникъ, забавамъ не будетъ конца". Подобный человѣкъ съ своими горделивыми, молчаливыми манерами, съ своими сарказмомъ и скорбью не былъ созданъ для того, чтобы преуспѣвать при дворахъ. Мало-по-малу онъ ясно понялъ, что ему нигдѣ не сыскать на этой землѣ покойнаго угла, что для него нѣтъ болѣе надежды на благополучiе. Земной мiръ выбросилъ его изъ своей среды и обрекъ на скитанье и скитанье; ничье живое сердце не полюбитъ его теперь; ничто не можетъ теперь смягчить его тяжкiя страданiя здѣсь, на землѣ.

Тѣмъ глубже естественно залегало въ его душѣ представленiе о вѣчномъ мiрѣ, о той внушающей благоговѣйный ужасъ дѣйствительности, на поверхности которой весь этотъ временный мiръ, съ его Флоренцiями и изгнанiями, мелькаетъ лишь какъ легкiй призракъ. Флоренцiи ты больше не увидишь; но адъ и чистилище, и небеса, ихъ ты, конечно, узришь! Что Флоренцiя, Канъ делла Скала и мiръ, и жизнь, все вмѣстѣ? Вѣчность,- съ нею по-истинѣ, а не съ чѣмъ другимъ, связанъ ты и все сущее! Великая душа Данте, не находившая себѣ пристанища на землѣ, уходила все болѣе и болѣе въ этотъ страшный другой мiръ. Естественно, что всѣ его мысли устремились къ этому мiру, какъ къ единственному факту, важному для него. Воплощенный или невоплощенный фактъ этотъ остается единственно вѣрнымъ фактомъ для всѣхъ людей; но для Данте въ то время онъ представлялся съ научной достовѣрностью воплощеннымъ въ извѣстномъ образѣ. Данте такъ-же мало сомнѣвался въ существованiи болота Malebolge, въ томъ, что оно лежитъ именно тамъ съ своими мрачными кругами, съ своими alti guai и что онъ самъ могъ-бы все это видѣть,- какъ мы въ томъ, что увидѣли-бы Константинополь, если-бы отправились туда. Долго Данте, преисполненный этой мыслью въ своемъ сердцѣ, питалъ ее въ безмолвiи и благоговѣйномъ страхѣ, пока наконецъ она, переполнивъ его сердце, не вырвалась и не вылилась въ "мистической неисповѣдимой пѣснѣ"; такимъ образомъ появилась эта его Божественная комедiя, самая замѣчательная изъ всѣхъ современныхъ книгъ.

Для Данте мысль, что онъ, изгнанникъ, могъ создать такое произведенiе, что ни одинъ флорентiецъ, вообще ни одинъ человѣкъ, никакiе люди не могли ни помѣшать ему, ни даже сколько-нибудь замѣтно облегчить его трудъ,- должна была представлять большое утѣшенiе, и онъ дѣйствительно по временамъ гордился имъ, какъ въ томъ мы можемъ убѣдиться. Онъ отчасти понималъ также, что это было великое произведенiе, величайшее, какое только человѣкъ могъ создать: "Если ты слѣдуешь за своей звѣздой,- Se tu segui tua stella",- такъ могъ еще говорить самому себѣ этотъ герой въ своей крайней нуждѣ, забытый всѣми: "Слѣдуй своей звѣздѣ, ты не минуешь славной пристани!" Ему было, какъ оказывается и какъ мы можемъ легко себѣ представить, крайне трудно и мучительно писать свою книгу; эта книга, говоритъ онъ, "отняла у меня силу многихъ годовъ". О да, она далась, всякое слово въ ней далось страданiемъ и тяжкимъ трудомъ,- онъ трудился съ суровой серьезностью, онъ не забавлялся. Его книга, какъ въ дѣйствительности большая часть хорошихъ книгъ, была написана во многихъ смыслахъ кровью его сердца. Она, эта книга, представляетъ полную исторiю его собственной жизни; окончивъ ее, онъ умеръ. Онъ не былъ еще слишкомъ старъ: ему было всего 56 лѣтъ; онъ умеръ отъ разрыва сердца, какъ говорятъ. Прахъ его покоится въ томъ городѣ, гдѣ онъ умеръ, въ Равеннѣ, съ надписью на гробницѣ: Hic claudor Dantes patriis extorris ab oris. Сто лѣтъ тому назадъ флорентiйцы просили возвратить имъ этотъ прахъ, но Равенна не согласилась. "Здѣсь покоюсь я, Данте, изгнанный съ моихъ родныхъ береговъ".

Поэма Данте, какъ я сказалъ, это - пѣсня. Тиккъ называетъ ее "мистической неисповѣдимой пѣснью", и таковъ въ буквальномъ смыслѣ характеръ ея. Кольриджъ весьма дѣльно замѣчаетъ въ одномъ мѣстѣ, что во всякой мысли, музыкально-выраженной, съ надлежащей риθмой и мелодiею, вы найдете извѣстную глубину и смыслъ. Ибо тѣло и душа, слово и мысль - здѣсь, какъ и повсюду - связаны между собою какимъ-то страннымъ образомъ. Пѣсня! Мы сказали выше, что пѣсня представляетъ героическое въ рѣчи. Всѣ древнiя поэмы, Гомера и другiя, суть доподлинныя пѣсни. Строго говоря, я сказалъ-бы, что таковы всѣ истинныя поэмы; что всякое произведенiе, которое не поется, собственно не поэма, а лишь отрывокъ прозы, втиснутый въ звучные стихи, къ великому поношенiю грамматика и къ великой досадѣ читателя въ большинствѣ случаевъ! Все, что мы извлекаемъ изъ подобнаго произведенiя, это мысль, которую человѣкъ имѣлъ, если только онъ ее имѣлъ еще; зачѣмъ же въ такомъ случаѣ онъ подымалъ звонъ, разъ онъ могъ высказать свою мысль просто? Мы можемъ дать ему право риθмовать и пѣть лишь тогда, когда сердце его охвачено истинной страстью къ мелодiи и когда самые звуки его голоса, по замѣчанiю Кольриджа, становятся музыкальными, благодаря величiю, глубинѣ и музыкѣ его мыслей. Только тогда мы называемъ его поэтомъ и внимаемъ ему, какъ герою-оратору, рѣчь котораго есть пѣсня. Многiе домогаются этого; но для серьезнаго читателя чтенiе подобной пѣсни, я не сомнѣваюсь, составляетъ прескучное занятiе, чтобы не сказать несносное! Для подобной пѣсни не существуетъ никакой внутренней необходимости быть риθмованной; человѣку слѣдовало-бы сказать намъ просто, безъ всякаго звону, въ чемъ дѣло. Я совѣтовалъ-бы всѣмъ людямъ, которые могутъ просто высказать свою мысль, не пѣть ее; я совѣтовалъ-бы имъ понять, что въ серьезное время среди серьезныхъ людей никто не нуждается въ томъ, чтобы они пѣли ее. Дѣйствительно, насколько мы любимъ истинное пѣнiе, насколько насъ чаруютъ его божественные звуки, настолько-же намъ ненавистно всякое фальшивое пѣнiе, и это послѣднее мы всегда будемъ считать за пустой деревянный звукъ, за нѣчто глухое, поверхностное, совершенно неискреннее и оскорбительное.

Я воздаю Данте свою величайшую похвалу, когда говорю, что его Божественная комедiя представляетъ во всякихъ смыслахъ неподдѣльную пѣсню. Въ самомъ тонѣ ея чувствуется canto fermo, звуки льются точно въ пѣснѣ. Самая простая Дантова terza rima конечно только помогаетъ ему достигать такого эффекта. Естественно, что Божественную комедiю читаютъ отъ начала до конца на-распѣвъ. Но, замѣчу я, иначе и быть не можетъ, такъ какъ сущность самого произведенiя и матерiалъ, изъ котораго оно сложено, сами по себѣ ритмическiе. Глубина, восхищенная страстность и искренность дѣлаютъ его музыкальнымъ; всматривайтесь въ вещи достаточно глубоко и вы повсюду найдете музыку. Дѣйствительная внутренняя симметрiя, то, что называютъ архитектурной гармонiей, царитъ въ немъ и приводитъ все къ должной пропорцiональности; архитектурная гармонiя, это - то, чему также присуща музыкальность. Три царства, Адъ, Чистилище и Рай, глядятъ одно на другое, подобно тремъ частямъ одного величественнаго зданiя; это - великiй мiровой соборъ, воздвигнутый тамъ, въ сверхчувственныхъ сферахъ; соборъ суровый, торжественный, грозный; таковъ Дантовъ мiръ душъ! По существу это - самая искренняя изъ всѣхъ поэмъ; а искренность мы считаемъ и въ данномъ случаѣ мѣриломъ достоинства. Она вышла изъ самой глубины сердца ея творца и проникаетъ глубоко въ сердца наши и въ сердца длиннаго ряда поколѣнiй. Жители Вероны, встрѣчая Данте на улицѣ, обыкновенно говорили: "Eccovi l'uom ch'é stato all' Inferno, т.е. глядите, вотъ человѣкъ, побывавшiй въ аду!" О, да, онъ былъ въ аду, въ настоящемъ аду; онъ втеченiе долгаго времени выносилъ жестокую скорбь и боролся; и всякiй человѣкъ, подобный ему, бывалъ конечно также тамъ, въ аду. Комедiи, которыя становятся божественными, иначе не пишутся. Развѣ мысль, истинный трудъ, самая высочайшая добродѣтель - не порожденiе страданiя? Истинная мысль возникаетъ какъ-бы изъ чернаго вихря. Дѣйствительное усилiе, усилiе плѣнника, борящагося за свое освобожденiе, вотъ что такое мысль. Повсюду намъ приходится достигать совершенства путемъ страданiя. - Но, говорю я, ни одно изъ произведенiй, извѣстныхъ мнѣ, не отдѣлано такъ тщательно, какъ эта поэма Данте. Она вся какъ-бы вылилась изъ раскаленнаго до-бѣла горнила его души. Она "отнимала силы" у него втеченiе многихъ годовъ. И не только общiя очертанiя поэмы таковы; нѣтъ, всякая частность въ ней исполнена съ величайшей старательностью, доведена до полной правдивости, до совершенной ясности. Все здѣсь находится въ строгомъ соотвѣтствiи: каждая черточка на своемъ мѣстѣ; точно мраморный камень аккуратно высѣченный и отполированный. Здѣсь, въ этой поэмѣ, въ ея риθмахъ воочiю для всѣхъ запечатлѣлся на-вѣки духъ Данте, а вмѣстѣ съ тѣмъ и духъ среднихъ вѣковъ. Не легкая задача, требующая по-истинѣ чрезмѣрнаго напряженiя, но задача уже исполненная!..

Можно сказать, что напряженность со всѣми ея аттрибутами составляетъ характерную черту Дантова генiя. Данте выступаетъ передъ нами не какъ обширный католическiй умъ, а скорѣе, какъ узкiй, сектаторскiй умъ, что обусловливается отчасти современной ему эпохой и его положенiемъ, отчасти-же его собственнымъ характеромъ. Вся мощь его духа сконцентрировалась въ огненную напряженность и ушла въ глубь. Онъ великъ какъ мiръ, не потому что онъ обширенъ какъ мiръ, а потому что онъ проникаетъ всѣ предметы, такъ сказать, до самаго сердца ихъ существа. Я не знаю ничего, въ чемъ-бы обнаруживалась такая напряженность, какой отличался Данте. Посмотрите, напримѣръ (я начинаю съ внѣшняго развитiя его напряженности, посмотрите на то, какъ онъ рисуетъ. Онъ обладаетъ громадной проницательной силой; онъ схватываетъ истинный образъ всякаго предмета, представляетъ его вашимъ взорамъ и больше ничего. Вы помните это первое описанiе, которое онъ даетъ чертогамъ Дите: красная вершина, до красна накаленный конусъ желѣза, пылающiй среди необразимаго мрака,- какъ все это ярко, какъ отчетливо, какъ ясно; одинъ взмахъ и картина запечатлѣвается навсегда. Приведенное описанiе можетъ служить какъ-бы эмблемой всего генiя Данте. Онъ отличается краткостью и точностью въ своихъ отрывочныхъ описанiяхъ. Тацитъ не превосходитъ его краткостью и сжатостью, и притомъ сжатость у Данте является природной, самопроизвольной. Одно поразительное слово, и затѣмъ молчанiе,- говорить болѣе нечего. Его молчанiе краснорѣчивѣе словъ. Удивительно, съ какой проницательностью, грацiей, рѣшительностью онъ всюду схватываетъ истинный образъ вещей, онъ точно разсѣкаетъ ихъ своимъ огненнымъ перомъ. Плутусъ, бахвалящiйся гигантъ, съеживается отъ укора Виргилiя, "какъ спадаются паруса, когда разбита мачта". Или этотъ несчастный Брунетто Латини съ cotto aspetto, "обожженнымъ лицомъ", высохшiй, почернѣвшiй и истощенный; и "огненный снѣгъ", падающiй на нихъ, "огненный снѣгъ безъ вѣтра", падающiй медленно, безпрепятственно, безъ конца! Или крышки у этихъ гробовъ, четырехугольные саркофаги въ молчаливой полуосвѣщенной залѣ и въ каждомъ - своя мучащаяся душа; крышки пока сняты, онѣ будутъ заколочены на-вѣки въ день страшнаго суда. И какъ подымается Фарината и какъ падаетъ Кавальканте, услышавъ имя своего сына, сопровождаемое прошедшимъ временемъ - "fue"! Самыя движенiя у Данте отличаются быстротой: скорыя, рѣшительныя, почти военныя. Такая особенность въ обрисовкѣ обусловливается внутреннимъ существомъ его генiя. Во всемъ этомъ чувствуется сама огненная, подвижная натура италiанца, столь молчаливая, столь страшная, съ ея быстрыми и внезапными движенiями, съ ея молчаливымъ "блѣднымъ бѣшенствомъ".

Хотя искусство изображать, рисовать принадлежитъ къ внѣшнимъ проявленiямъ человѣка, однако оно, какъ и все остальное, находится въ самой тѣсной связи съ его существеннѣйшими дарованiями; оно представляетъ какъ-бы физiономiю всего человѣка. Найдите человѣка, слова котораго рисуютъ вамъ образы,- вы найдете человѣка, заслуживающаго кое-чего. Обратите вниманiе на его манеру изображать,- она весьма характерна для него. Прежде всего, онъ не могъ-бы совершенно распознать предмета, схватить его типичныхъ особенностей, если-бы онъ не питалъ къ нему такъ сказать симпатiи, если-бы онъ не переносилъ своихъ симпатiй на предметы. Необходимо также, чтобъ онъ былъ искрененъ. Искренность и симпатiя... Ничего не стоющiй человѣкъ не можетъ вовсе обрисовать предмета; онъ живетъ по отношенiю ко всѣмъ предметамъ въ какой-то опустошенной внѣшности, ограничивается лживыми избитыми фразами. Въ самомъ дѣлѣ, развѣ мы не можемъ сказать, что умъ человѣка обнаруживается вполнѣ въ этомъ умѣньѣ распознавать, что такое предметъ? Всѣ способности человѣческаго духа выступаютъ въ данномъ случаѣ на сцену. Все равно, касается ли дѣло даже поступковъ, того, что должно быть сдѣлано. Одареннымъ человѣкомъ считается тотъ, кто видитъ самое существенное и оставляетъ все остальное въ сторонѣ, какъ малозначительное; такова также и отличительная способность человѣка дѣла, благодаря которой онъ распознаетъ истинныя очертанiя отъ ложныхъ, поверхностныхъ въ томъ предметѣ, на пользу котораго онъ работаетъ. И какъ много нравственнаго элемента вносимъ мы въ наши воззрѣнiя и отношенiя къ внѣшнему мiру: "глазъ видитъ во всѣхъ вещахъ то, что внушаетъ ему способность видѣть!" Для низкаго глаза все представляется пошлымъ, совершенно такъ-же, какъ для больного желтухой все окрашивается въ желтый цвѣтъ. Рафаэль, говорятъ намъ живописцы, остается до сихъ поръ самымъ лучшимъ портретистомъ. Такъ; но никакой глазъ, какими-бы высокими достоинствами онъ не отличался, не можетъ исчерпать всего содержанiя, таящагося въ данномъ предметѣ. Въ самомъ заурядномъ человѣческомъ лицѣ остается кое-что такое, чего самъ Рафаэль не можетъ взять у него.

Искусство Данте отличается не только выразительностью, сжатостью, правдивостью, живительностью, подобно огню въ темную ночь; если мы пойдемъ къ нему и съ болѣе широкимъ масштабомъ, то убѣдимся также, что оно благородно во всѣхъ отношенiяхъ, что оно - продуктъ великой души. Франческа и ея возлюбленный,- какъ много возвышеннаго въ ихъ любви! Этотъ образъ словно сотканъ изъ цвѣтовъ радуги на фонѣ вѣчной ночи. Точно слабый звукъ флейты, слышится вамъ безконечно жалобный звукъ и проникаетъ въ самые тайники вашего сердца. Вы чувствуете въ немъ также дыханiе истинной женственности: della bella persona, che mi fu tolta; и какое это утѣшенiе даже въ пучинѣ горя, что онъ никогда не разстанется съ нею! Печальнѣйшая трагедiя этихъ alti guai! И бурные вихри, въ этомъ aer bruno, снова уносятъ ихъ прочь, и такъ они вѣчно стонутъ! - Странно, когда подумаешь: Данте былъ другомъ отца этой бѣдной Франчески; сама Франческа, невинный прелестный ребенокъ, сидѣла, быть можетъ, не разъ на колѣняхъ у поэта. Безконечное состраданiе и вмѣстѣ съ тѣмъ столь же безконечная суровость закона: такъ создана природа, такой она представлялась духовному взору Данте. Какое пошлое ничтожество обнаруживаютъ тѣ, кто считаетъ его Божественную комедiю жалкимъ, желчнымъ, безсильнымъ пасквилемъ на дѣла мiра сего, пасквилемъ, въ которомъ Данте будто-бы посылаетъ въ преисподнюю тѣхъ, кому онъ не могъ отомстить здѣсь, на землѣ! Я думаю, что если сердце мужчины питало въ себѣ когда-либо жалость, столь нѣжную, какъ жалость матери, такъ это было именно сердце Данте. Но человѣкъ, не знающiй суровости, не можетъ знать также, что такое жалость. Жалость такого человѣка всегда будетъ трусливой, эгоистической, сентиментальной или немного чѣмъ лучше. Я не знаю въ мiрѣ любви, равной той, какую питалъ Данте. Это была сама нѣжность, сама трепещущая, страстно желающая, сострадающая любовь, подобная жалобному плачу эоловыхъ арфъ; мягкая, мягкая, подобно юному сердцу ребенка; и вмѣстѣ съ тѣмъ это суровое, горемъ удрученное сердце! Его страстное стремленiе къ своей Беатриче; ихъ встрѣча въ Раю; его пристальный взоръ, устремленный въ ея чистые, просвѣтленные глаза, глаза просiявшiе, невидавшiе уже его такъ долго: - все это можно сравнить съ пѣнiемъ ангеловъ; изъ всѣхъ чистѣйшихъ выраженiй любви это, быть можетъ, самое чистое, какое только когда либо выливалось изъ сердца человѣческаго.

Напряженный Данте обнаруживаетъ напряженность во всемъ; онъ всюду проникаетъ въ самую суть вещей. Его интеллектуальная прозорливость, какъ художника, а при случаѣ и какъ мыслителя, есть лишь проявленiе его силы по всѣхъ другихъ отношенiяхъ. Прежде всего, мы должны признать его великимъ въ нравственномъ отношенiи, что составляетъ основу всего. Его презрѣнiе, его скорбь столь-же возвышенны, какъ и его любовь. Дѣйствительно, что такое это презрѣнiе, эта скорбь, какъ не обротная сторона его любви, какъ не вывороченная на-изнанку та-же его любовь? "A Dio spiacenti ed a'nemici sui,- ненавистный Богу и врагамъ Бога"; вы слышите гордое презрѣнiе, неумолимое, спокойное осужденiе и отвращенiе; "Non ragionam di Dio, мы не станемъ говорить о нихъ, мы лишь взглянемъ и пройдемъ". Или вдумайтесь въ это: "они не питали надежды на смерть - Non han speranza di morte". Насталъ день, когда для истерзаннаго сердца Данте представилась истиннымъ, хотя и суровымъ благодѣянiемъ мысль о томъ, что онъ, несчастный, истомленный скиталецъ неизбѣжно долженъ умереть; что "даже сама судьба не могла бы осудить его на то, чтобы онъ продолжалъ существовать вѣчно, не умирая". Вотъ какiя слова вырываются у этого человѣка. По строгости, серьезности, глубинѣ нѣтъ никого равнаго ему въ новѣйшей эпохѣ, и только въ еврейской библiи, среди ветхозавѣтныхъ пророковъ, мы можемъ найти фигуры, могущiя выдержать сравненiе съ нимъ.

Я не согласенъ со многими современными критиками, ставящими Адъ значительно выше двухъ другихъ частей Божественной комедiи. Такое предпочтенiе, мнѣ кажется, обусловливается нашей всеобщей склонностью къ байронизму и представляетъ собою, повидимому, преходящее явленiе. Чистилище и Рай, въ особенности первое, по моему мнѣнiю, стоятъ выше Ада. Прекрасная вещь - это Чистилище, "гора очищенiя", эмблема возвышеннѣйшей мысли того времени. Если грѣхъ такъ фаталенъ, если адъ такъ суровъ, такъ страшенъ, если онъ такимъ и долженъ быть, то только въ покаянiи человѣку остается еще возможность очиститься. Покаянiе есть великiй христiанскiй актъ. Какъ прекрасно Данте изображаетъ его! Tremolar dell' onde, это "трепетанiе" морской волны при первомъ пробужденiи дня, бросающаго свои чистые косые лучи на двухъ скитальцевъ, представляетъ какъ-бы прообразъ измѣнившагося настроенiя духа. Заря надежды уже взошла, надежды никогда не умирающей, хотя и сопровождаемой еще тяжелой скорбью. Мрачная обитель демоновъ и отверженныхъ уже пройдена; тихое дыханiе раскаянiя подымается все выше и выше, къ трону самаго Милосердiя. "Молись за меня", говорятъ ему всѣ обитатели горы страданiя. "Скажи моей Джiованнѣ, пусть она молитъ обо мнѣ, моей дочери Джiованнѣ"; "я думаю, мать ея ужъ не любитъ меня болѣе!" Съ большимъ трудомъ подымаются кающiеся по этой крутизнѣ, идущей спиралью, согбенные какъ карiатиды зданiя, иные почти придавленные грѣхомъ гордости; тѣмъ не менѣе, пройдутъ многiе годы, пройдутъ вѣка и эоны, и они обязательно достигнутъ вершины, которая представляетъ врата неба, и благодаря Милосердiю будутъ допущены туда. Всѣ радуются, когда кто-либо достигаетъ своей цѣли; вся гора сотрясается отъ восторга, и раздается хвалебное псалмопѣнiе, когда душа совершитъ свой путь покаянья и оставитъ позади себя свой грѣхъ и свое страданiе! Я называю все это благороднымъ воплощенiемъ истинно благородной мысли.

Но въ дѣйствительности всѣ три части Божественной комедiи взаимно поддерживаютъ одна другую и не мыслимы одна безъ другой. Рай, эта своего рода невыразимая музыка, по моему мнѣнiю, является необходимымъ дополненiемъ къ Аду: безъ него послѣднему не доставало-бы правдивости. Всѣ три отдѣла вмѣстѣ образуютъ настоящiй невидимый мiръ, какъ его рисовали христiане среднихъ вѣковъ; мiръ, вѣчно памятный, навѣки истинный въ своей сущности для всѣхъ людей. Ни въ чьей, быть можетъ, иной человѣческой душѣ онъ не былъ запечатлѣнъ такъ глубоко, съ такой правдивостью, какъ въ душѣ Данте, посланнаго воспѣть его и сдѣлать его надолго памятнымъ людямъ. Замѣчательна въ высшей степени та естественность, съ какой Данте переходитъ отъ повседневной реальности къ невидимой дѣйствительности: - уже со второй или третьей строфы онъ переноситъ васъ въ мiръ духовъ, гдѣ вы чувствуете себя однако все равно, какъ среди осязаемыхъ, несомнѣнныхъ предметовъ. Для Данте они были дѣйствительно осязаемы; такъ называемый-же реальный мiръ съ своими фактами составлялъ лишь преддверье другого мiра, другого факта, безконечно болѣе возвышеннаго. Въ сущности, и тотъ, и другой были одинаково сверхъ-естественными мiрами. Развѣ не всякiй человѣкъ имѣетъ душу? Человѣкъ не только станетъ духомъ, но онъ есть духъ. Для серьезнаго Данте это единственный видимый несомнѣнный фактъ; онъ вѣритъ въ него, онъ видитъ его, поэтому-то онъ и является поэтомъ его. Искренность, повторяю я снова,- благороднѣйшее достоинство, теперь и всегда.

Дантовъ Адъ, Чистилище и Рай суть вмѣстѣ съ тѣмъ символы, эмблематическое изображенiе его вѣрованiй относительно вселенной. Какой-нибудь критикъ будущаго вѣка, подобно современнымъ критикамъ скандинавскихъ сагъ, мыслящiй уже совершенно иначе, чѣмъ мыслилъ Данте, сочтетъ также, быть можетъ, все это за аллегорiю, даже за пустую аллегорiю! А между тѣмъ Божественная комедiя - возвышенное или возвышеннѣйшее воплощенiе христiанскаго духа. Въ необъятныхъ, такъ сказать, мiро-объемлющихъ архитектурныхъ очертанiяхъ, она рисуетъ намъ, какимъ образомъ христiанинъ Данте представлялъ себѣ добро и зло, какъ два полярныхъ элемента этого мiра, вокругъ которыхъ все вращается, какимъ образомъ онъ представлялъ себѣ, что эти два элемента различаются не по предпочтительности одного изъ нихъ передъ другимъ, а по своей абсолютной и безконечной несовмѣстимости; что одно прекрасно и высоко, какъ свѣтъ и небо, а другое - отвратительно и черно, какъ геенна и пучина ада! Вѣчное правосудiе! Да, но есть мѣсто также покаянiю, вѣчному милосердiю; все христiанство, какъ исповѣдывали его Данте и среднiе вѣка, воплощено здѣсь въ образахъ. И однако, какъ я уже указывалъ выше, воплощено съ глубочайшей вѣрой въ дѣйствительность, безъ малѣйшаго помышленiя о какомъ-бы то ни было символизированiи. Адъ, Чистилище, Рай - все это было создано вовсе не какъ эмблемы: развѣ возможна была въ ту пору хотя бы малѣйшая мысль о томъ, что все это эмблемы! Не представляли-ли Адъ, Чистилище, Рай несомнѣнныхъ, поражавшихъ ужасомъ, фактовъ; не признавалъ-ли ихъ тогда человѣкъ всѣмъ своимъ сердцемъ за дѣйствительную истину, не находилась-ли сама природа повсюду въ полномъ согласiи съ ними? Такъ всегда бываетъ въ подобныхъ дѣлахъ. Люди не вѣрятъ въ аллегорiю. Будущiй критикъ, каково-бы ни было его новое мiросозерцанiе, сдѣлаетъ прискорбную ошибку, если станетъ разсматривать это произведенiе Данте, какъ одну лишь аллегорiю. - Мы уже признали, что язычество представляло правдивое выраженiе дѣйствительнаго чувства человѣка, пораженнаго ужасомъ при созерцанiи природы,- правдивое, нѣкогда истинное и до сихъ поръ не утерявшее еще для насъ всего своего значенiя. Но обратите теперь вниманiе на различiе между язычествомъ и христiанствомъ: оно не мало. Язычество символизировало главнымъ образомъ дѣятельныя силы природы - судьбы, усилiя, соединенiя и превратности людей и вещей въ этомъ мiрѣ; христiанство символизировало законъ человѣческаго долга, нравственный законъ человѣка. Одно имѣло отношенiе къ чувственной природѣ,- грубое, безпомощное выраженiе первой мысли человѣка, когда за главную добродѣтель признавалась отвага, господство надъ страхомъ. Другое-же было связано не съ чувственной природой, а съ нравственной. Какой громадный прогрессъ обнаруживается въ этой разницѣ, если взглянуть на дѣло хотя-бы только съ одной указываемой мною стороны!

Итакъ, въ Данте, какъ мы сказали, десять пребывавшихъ въ нѣмотѣ вѣковъ чуднымъ образомъ нашли себѣ выраженiе. Божественная Комедiя написана Данте, но въ дѣйствительности она - достоянiе десяти христiанскихъ вѣковъ. Ему принадлежитъ лишь окончательная отдѣлка ея. Такъ всегда бываетъ. Возьмите ремесленника - кузнеца съ его желѣзомъ, съ его орудiями, съ его навыками и искусствомъ,- какъ мало во всемъ томъ, что онъ дѣлаетъ, принадлежитъ собственно ему, его личному труду! Всѣ изобрѣтательные люди прошлыхъ временъ работаютъ тутъ-же, вмѣстѣ съ нимъ, какъ работаютъ они въ дѣйствительности вмѣстѣ со всѣми нами во всякихъ нашихъ дѣлахъ. Данте - это человѣкъ, говорящiй отъ лица среднихъ вѣковъ; и мысль, которой онъ жилъ, звучитъ и льется изъ его устъ безсмертной музыкой. Всѣ эти возвышенныя идеи Данте, ужасныя и прекрасныя, суть плоды размышленiй въ духѣ христiанства всѣхъ добропорядочныхъ людей, жившихъ до него. Дороги онѣ для человѣчества, но развѣ и онъ также не дорогъ? Не будь его, многое изъ того, что онъ сказалъ, такъ и осталось-бы не высказаннымъ, конечно, не мертвымъ, но пребывающимъ въ нѣмотѣ.

Въ концѣ-концовъ, развѣ эта мистическая пѣсня не служитъ одновременно выраженiемъ и одного изъ величайшихъ человѣческихъ умовъ, какой только существовалъ когда-либо, и одного изъ величайшихъ дѣянiй, какое только Европа совершила сама по себѣ до сихъ поръ? Христiанство, какъ его воспѣваетъ Данте, это уже нѣчто совершенно иное, чѣмъ язычество грубыхъ скандинавовъ; иное, чѣмъ исламъ - "ублюдокъ христiанства", полуотчетливо провозглашенный въ Аравiйской пустынѣ семь вѣковъ тому назадъ! - Самая благородная идея, какая только до сихъ поръ была осуществлена среди людей, воспѣтая и воплощенная въ непреходящiе образы однимъ изъ благороднѣйшихъ людей,- вотъ что такое произведенiе Данте. Развѣ мы не имѣемъ права дѣйствительно гордиться тѣмъ, что обладаемъ имъ, гордиться воспѣваемымъ дѣянiемъ и воспѣвающимъ поэтомъ?

Я думаю, что произведенiе это будетъ жить еще втеченiе долгихъ тысячелѣтiй. Ибо то, что выливается изъ глубочайшихъ тайниковъ человѣческой души, не имѣетъ ничего общаго съ тѣмъ, что утверждается внѣшнимъ образомъ, отъ легкаго сердца. Внѣшнее принадлежитъ минутѣ, находится во власти моды; внѣшнее проходитъ въ быстрыхъ и безконечныхъ видоизмѣненiяхъ; внутреннее же всегда остается однимъ и тѣмъ же - вчера, сегодня и вѣчно. Правдивыя души всѣхъ поколѣнiй мiра, глядя на Данте, найдутъ въ немъ нѣчто братски-родственное себѣ; глубокая искренность его мыслей, его страданiя и надежды найдутъ себѣ откликъ въ нихъ искренности; они почувствуютъ, что этотъ Данте - также и имъ родной братъ. Наполеонъ на островѣ св. Елены восхищался жизненной правдивостью стараго Гомера. Самый древнiй еврейскiй пророкъ, несмотря на внѣшнiя формы своей рѣчи, столь отличныя отъ нашей, проникаетъ однако неизмѣнно до сихъ поръ въ сердца всѣхъ людей, такъ какъ онъ говоритъ дѣйствительно отъ полноты своего человѣческаго сердца. Таковъ одинъ единственный секретъ остаться на долго памятнымъ людямъ. Данте по глубинѣ своей искренности похожъ именно на такого древняго пророка; его рѣчь, такъ-же, какъ и рѣчь ветхозавѣтнаго пророка, льется изъ самой глубины сердца. Не было-бы ничего удивительнаго, если-бы кто-нибудь сталъ утверждать, что его поэма окажется самымъ прочнымъ дѣломъ, какое только Европа совершила до сихъ поръ; ибо ничто не обладаетъ такой долговѣчностью, какъ правдиво сказанное слово. Всѣ соборы, величественныя сооруженiя, мѣдь и камень, всякое внѣшнее строительство, какъ-бы прочно оно ни было, недолговѣчны по сравненiю съ такой недосягаемо-глубокой, сердечной пѣснiю, какъ эта Дантова пѣсня: каждый человѣкъ какъ-бы чутьемъ понимаетъ, что она переживетъ многiя и многiя поколѣнiя и сохранитъ свое значенiе для людей даже въ то время, когда все другое расплывется въ новыхъ невѣдомыхъ комбинацiяхъ и индивидуально перестанетъ существовать. Многое создала Европа: многолюдные города, обширныя государства, энциклопедiи, вѣрованiя, теоретическiе и практическiе кодексы; но много-ли она создала произведенiй въ томъ родѣ, къ которому относится мысль Данте? Гомеръ существуетъ до сихъ поръ; онъ дѣйствительно становится лицомъ къ лицу съ каждымъ изъ насъ, съ каждымъ, у кого только можетъ раскрыться душа; а Грецiя - гдѣ она? Подвергаясь впродолженiе тысячелѣтiй опустошенiямъ, она прошла, исчезла; она превратилась въ безпорядочную груду камней и мусора; ея жизнь и ея существованiе навсегда улетѣли отъ насъ, какъ мечта, какъ прахъ царя Агамемнона. Грецiя была; Грецiи нѣтъ болѣе: она осталась только въ словахъ, сказанныхъ ею.

Какая польза отъ Данте? Мы не станемъ распространяться слишкомъ много объ его "полезности". Человѣческая душа, которая хотя одинъ разъ погружалась въ первоначальныя нѣдра пѣсни и воспѣвала вынесенное ею оттуда надлежащимъ образомъ, проникаетъ уже тѣмъ самымъ въ глубины нашего существованiя; она питаетъ впродолженiе долгаго времени жизненные корни всѣхъ возвышеннѣйшихъ свойствъ человѣческихъ; питаетъ такимъ образомъ, что всякiя "пользы" съ своими выкладками совершенно безсильны помочь намъ разобраться въ томъ. Мы не измѣряемъ значенiя солнца тѣмъ количествомъ свѣтильнаго газа, какое сберегается благодаря ниспосылаемому имъ свѣту; Данте должно считать или неоцѣнимымъ, или-же не имѣющимъ никакой цѣны. Одно замѣчанiе я хочу еще сдѣлать, именно - по поводу контраста въ этомъ отношенiи между героемъ-поэтомъ и героемъ-пророкомъ. Арабы Магомета въ какiя-нибудь сто лѣтъ прошли отъ Гренады до Дели; итальянцы-же Данте до сихъ поръ, повидимому, остаются на томъ же самомъ мѣстѣ, гдѣ и были. Можемъ-ли мы сказать однако, что воздѣйствiе Данте на мiръ было сравнительно ничтожно? Конечно, нѣтъ: арена его дѣятельности значительно ограниченнѣе, но въ то-же время она несравненно благороднѣе, чище; и не только не менѣе, но, быть можетъ, значительно болѣе важна. Магометъ обращается къ громаднымъ массамъ людей съ грубой рѣчью, приноровленной къ его аудиторiи, рѣчью, наполненной несообразностями, дикостями и глупостями: онъ можетъ дѣйствовать только на большiя массы и двигаетъ ихъ на доброе и злое, страннымъ образомъ взаимно перепутанное. Данте-же обращается къ тому, что есть благороднаго, чистаго, великаго во всѣ времена и во всѣхъ мѣстахъ. И онъ не можетъ устарѣть такъ, какъ устарѣлъ Магометъ. Данте горитъ, какъ чистая звѣзда, утвержденная тамъ, на тверди небесной, отъ которой воспламеняется все великое и возвышенное всѣхъ вѣковъ; онъ будетъ составлять достоянiе всѣхъ избранниковъ мiра на безконечно долгое время. Данте, всякiй согласится, на долго переживетъ Магомета. Такимъ образомъ равновѣсiе возстановляется.

Но во всякомъ случаѣ человѣкъ и его дѣло измѣряются не тѣмъ, что называется ихъ воздѣйствiемъ на мiръ, не тѣмъ, какъ мы судимъ объ этомъ воздѣйствiи. Воздѣйствiе! Влiянiе! Польза! Пусть человѣкъ дѣлаетъ свое дѣло; результатъ же составляетъ предметъ заботы иного дѣятеля. Послѣдствiя наступятъ; а какъ скажутся они - въ видѣ-ли троновъ калифовъ, арабскихъ завоеванiй, которыми "заполнятся всѣ утреннiя и вечернiя газеты" и всѣ исторiи, представляющiя въ сущности тѣ-же дистиллированныя газеты, или-же вовсе не въ такомъ видѣ,- что въ томъ? Не это составляетъ дѣйствительныя послѣдствiя извѣстнаго дѣла. Арабскiй калифъ если и значилъ что-либо, то лишь постольку, поскольку онъ сдѣлалъ что-нибудь. Если великое дѣло человѣчества и работа человѣка здѣсь, на землѣ, ничего не выиграла отъ арабскаго калифа, въ такомъ случаѣ совершенно не важно, какъ часто онъ обнажалъ свои палаши, какъ сильно онъ набилъ свои карманы золотыми пiастрами, какое смятенiе и шумъ произвелъ въ этомъ мiрѣ,- онъ былъ всего лишь мѣдь звенящая [1 Кор.13:1.- Ф.З.], пустота и ничтожество; въ сущности, его даже вовсе не было. Воздадимъ-же еще разъ хвалу великому царству Молчанiя, этому безпредѣльному богатству, которымъ мы не можемъ позвякивать въ своихъ карманахъ, котораго мы не высчитываемъ передъ людьми и не выставляемъ на-показъ! Молчанiе, быть можетъ, самое полезное изъ всего, что каждому изъ насъ остается дѣлать въ эти черезчуръ звонкiя времена.

Какъ Данте былъ посланъ въ нашъ мiръ, чтобы воплотить въ музыкальной формѣ религiю среднихъ вѣковъ, религiю нашей современной Европы, ея внутреннюю жизнь, такъ Шекспиръ явился для того, чтобы воплотить внѣшнюю жизнь Европы того времени съ ея рыцарствомъ, утонченностями, съ ея веселiемъ, честолюбiемъ, воплотить, однимъ словомъ, то, какъ люди практически тогда думали и дѣйствовали, какъ практически они относились тогда къ мiру. И если мы, руководствуясь Гомеромъ, можемъ въ настоящее время воспроизвести себѣ древнюю Грецiю, то наши потомки, руководствуясь Шекспиромъ и Данте, по прошествiи цѣлыхъ тысячелѣтiй все еще въ состоянiи будутъ отчетливо представить себѣ, какова была наша современная Европа по своимъ вѣрованiямъ и по своей дѣйствительной жизни. Данте намъ далъ вѣру или душу; Шекспиръ не менѣе величественнымъ образомъ далъ намъ практику или тѣло. Это послѣднее намъ также необходимо имѣть; съ этой-то цѣлью и былъ посланъ человѣкъ,- человѣкъ Шекспиръ. Когда рыцарскiй складъ жизни достигъ своего крайняго предѣла, когда наступилъ уже переломъ и за нимъ должно было послѣдовать болѣе или менѣе быстрое разрушенiе (какъ то мы и теперь повсюду видимъ), тогда, и только тогда, посланъ былъ этотъ другой властный поэтъ съ своимъ проницательнымъ взоромъ, съ своимъ неизмѣннымъ пѣвучимъ голосомъ, чтобы воспринять въ себя эту жизнь и запечатлѣть ее въ неизгладимыхъ, надолго неизгладимыхъ образахъ. Передъ нами два необычайно одаренные человѣка: Данте - глубокiй, пламенный, какъ огонь въ центрѣ мiра, и Шекспиръ - всеобъемлющiй, спокойный, всепроникающiй, какъ солнце, какъ вышнiй свѣтъ мiра. Италiя произвела одинъ мiровой голосъ, а Англiи выпала честь произвести другой.

Довольно странно, какъ, благодаря одной лишь случайности, этотъ человѣкъ появился среди насъ. Шекспиръ обладалъ такимъ величiемъ, спокойствiемъ, цѣльностью и уравновѣшенностью, что мы, быть можетъ, никогда не услышали бы о немъ, какъ о поэтѣ, если бы варвикскiй сквайръ не вздумалъ преслѣдовать его за охоту на своей землѣ! Лѣсъ и небо, деревенская жизнь въ Стратфордѣ удовлетворили бы его. Но развѣ весь этотъ странный расцвѣтъ нашего англiйскаго существа, который мы называемъ эпохой Елизаветы, не явился въ дѣйствительности тоже, такъ сказать, самъ собою? "Дерево Игдразиль" пускаетъ ростки, усыхаетъ, слѣдуя своимъ собственнымъ законамъ, глубокимъ и потому недоступнымъ нашимъ изслѣдованiямъ. Однако оно неизбѣжно пускаетъ ростки и усыхаетъ по опредѣленнымъ, вѣчнымъ законамъ; такимъ же законамъ существованiя подчиняется и всякая вѣточка, всякiй листикъ; нѣтъ такого сера Томаса Льюси, который не пришелъ бы въ часъ, предназначенный для него. Странно, говорю я, и не достаточно принимается обыкновенно во вниманiе, въ какой мѣрѣ всякая самая ничтожная вещь обязательно дѣйствуетъ въ одномъ направленiи съ цѣлымъ; нѣтъ такого листа, валяющагося на большой дорогѣ, который не составлялъ бы неотъемлемой части солнечной и звѣздныхъ системъ; нѣтъ такой мысли, такого слова, поступка человѣческаго, которыхъ въ зародышѣ нельзя было бы сыскать у всякаго человѣка и которые не дѣйствовали бы, раньше или позже, замѣтно или незаметно, на всѣхъ людей! Да, все это представляетъ собою дерево,- циркуляцiю соковъ и воздѣйствiй, взаимное соотношенiе между самымъ ничтожнымъ листомъ и глубоко сидящимъ волокномъ корня, и вообще между величайшей и малѣйшей частью цѣлаго,- дерево Игдразиль, корни котораго уходятъ глубоко въ царство Гелы и смерти, а вѣтви распростираются подъ высочайшимъ небомъ.

Въ извѣстномъ смыслѣ можно сказать, что славная Елизаветинская эра съ своимъ Шекспиромъ, какъ продуктъ и расцвѣтъ всего предшествовавшаго ей, обязана своимъ существованiемъ католицизму среднихъ вѣковъ. Христiанская вѣра, составлявшая тему Дантовой пѣсни, породила ту практическую жизнь, которую долженъ былъ воспѣть Шекспиръ. Ибо тогда, какъ и теперь, какъ и всегда, религiя составляла душу практики, первоначальный жизненный фактъ въ жизни людей. Замѣтьте при этомъ слѣдующее, довольно любопытное явленiе: средневѣковой католицизмъ былъ упраздненъ, насколько онъ могъ быть упраздненъ парламентскими актами, прежде чѣмъ появился Шекспиръ, его благороднѣйшiй продуктъ. И Шекспиръ появился вопреки всему этому. Въ свое время, въ связи съ католицизмомъ или съ чѣмъ-либо другимъ, необходимымъ въ ту пору, природа выдвинула его, не заботясь особенно о парламентскихъ, актахъ. Короли Генрихи, королевы Елизаветы идутъ своимъ путемъ, а природа - своимъ. Въ общемъ парламентскiе акты значатъ немного, несмотря на шумъ, который они производятъ. Скажите, какой это парламентскiй актъ, какiе это дебаты въ палатѣ, на избирательныхъ собранiяхъ и т.п., вызвали къ существованiю нашего Шекспира? Нѣтъ, появленiе его не сопровождалось обѣдами въ масонскихъ тавернахъ, при этомъ не было никакихъ подписныхъ листовъ, продажи голосовъ, безконечныхъ шумныхъ возгласовъ и всякихъ иныхъ истинныхъ или ложныхъ усилiй! Эта Елизаветинская эра и все благородное, дорогое, связанное съ ней, пришло помимо всякихъ провозглашенiй и приготовленiй съ нашей стороны. Безцѣнный Шекспиръ былъ свободнымъ даромъ природы, совершенно молча принесеннымъ намъ, совершенно молча принятымъ, какъ если бы дѣло шло о малозначительной вещи. И однако это, въ доподлинномъ, буквальномъ смыслѣ слова,- безцѣнный даръ. Не слѣдовало бы также и этого упускать изъ виду.

Господствующее мнѣнiе относительно Шекспира, высказываемое иногда, быть можетъ, нѣсколько идолопоклонническимъ образомъ, представляетъ въ дѣйствительности вполнѣ вѣрную оцѣнку его. Насколько я могу судить, общiй голосъ не только нашей страны, но и всей вообще Европы постепенно приходитъ къ тому заключенiю, что Шекспиръ - глава всѣхъ поэтовъ, существовавшихъ до сихъ поръ, что это - величайшiй умъ, какой только въ нашемъ пишущемъ мiрѣ появлялся когда-либо на литературномъ поприщѣ. Вообще я не знаю другого человѣка съ такой необычайной проницательностью, съ такой силой мысли во всѣхъ ея характернѣйшихъ проявленiяхъ. Какая невозмутимая глубина! Какая спокойная жизнерадостная сила! Да, въ этой великой душѣ все отражается такъ вѣрно, такъ ясно, какъ въ спокойномъ бездонномъ морѣ! Говорятъ, что въ построенiи шекспировскихъ драмъ обнаруживается, кромѣ всякихъ другихъ, такъ называемыхъ "способностей", также и умъ, равный тому, какой мы признаемъ въ Novum Organum Бэкона. Это вѣрно; но истина не бросается вообще въ глаза всякому съ перваго взгляда. Мы поймемъ ее въ данномъ случаѣ скорѣе, если спросимъ себя, какимъ-бы образомъ мы, помимо матерiаловъ, представляемыхъ драмами Шекспира, могли достигнуть такого-же результата? Домъ построенъ и все въ немъ кажется надлежащимъ образомъ прилаженнымъ,- все, съ какой-бы стороны мы ни взглянули, на своемъ мѣстѣ, все представляется намъ въ немъ, какъ-бы возникшимъ согласно собственному закону и природѣ вещей, такъ что забываешь совершенно о той дикой, неразработанной каменоломнѣ, изъ которой все это вышло. Самое совершенство постройки, какъ-бы вышедшей изъ рукъ природы, скрываетъ отъ насъ заслуги строителя. Мы въ правѣ назвать Шекспира совершеннымъ въ данномъ отношенiи, болѣе совершеннымъ, чѣмъ всякаго другого человѣка: онъ распознаетъ, угадываетъ инстинктомъ условiя, при которыхъ работаетъ, матерiалы, съ которыми имѣетъ дѣло, знаетъ, какова его собственная сила и каковы ея отношенiя къ тѣмъ и другимъ. Тутъ недостаточно одного бѣглаго взгляда, одного порыва вдохновенiя; тутъ необходимо обдуманное освѣщенiе всего предмета; необходимъ спокойно созерцающiй глазъ, необходимъ однимъ словомъ - великiй умъ. Самымъ лучшимъ мѣриломъ для ума человѣка можетъ служить то, какимъ образомъ человѣкъ разсказываетъ сколько-нибудь сложное происшествiе, очевидцемъ котораго онъ былъ, какую картину, какiе образы онъ рисуетъ при этомъ: что жизненно и останется вѣчно, что не имѣетъ существеннаго значенiя и, слѣдовательно, должно быть отброшено, гдѣ истинное начало, истинное слѣдствiе и истинный конецъ? Чтобы обнять все это, человѣкъ долженъ пустить въ ходъ всю силу своей прозорливости. Онъ долженъ понимать вещи; достоинство его разсказа будетъ находиться въ соотвѣтствiи съ глубиной его пониманiя. Такимъ образомъ слѣдуетъ испытывать человѣка. Умѣетъ-ли онъ схватить сходство, дѣйствуетъ-ли его зиждительный духъ успѣшно въ этомъ хаосѣ, превращаетъ-ли онъ безпорядокъ въ порядокъ? Можетъ-ли человѣкъ сказать: Fiat lux (да будетъ свѣтъ)! - и изъ хаоса дѣйствительно создать мiръ? Да, онъ совершитъ все это именно въ мѣру того свѣта, который носитъ въ себѣ.

Итакъ мы можемъ дѣйствительно снова повторить: въ портретномъ искусствѣ, какъ я называю его, въ обрисовкѣ людей, вотъ въ чемъ Шекспиръ великъ. Но въ этомъ именно искусствѣ и сказывается рѣшительнымъ образомъ все величiе человѣка. Спокойная творческая проницательность Шекспира не имѣетъ ничего подобнаго себѣ. Предметъ, на который онъ обращаетъ свой взоръ, раскрываетъ передъ нимъ не ту или другую свою сторону, но самое сердце, тайну своего происхожденiя: онъ раскрывается передъ нимъ, какъ-бы пронизанный свѣтомъ, такъ что великiй поэтъ вполнѣ различаетъ всю его внутреннюю структуру. Мы сказали, что Шекспиръ обладаетъ творческой проницательностью. Дѣйствительно, что такое поэтическое творчество, какъ не проникновенiе въ самую суть вещей? Слово, долженствующее описать предметъ, приходитъ само собою при такомъ ясномъ напряженномъ созерцанiи. И не обнаруживается ли при этомъ также вся нравственная сторона Шекспира, его смѣлость, его прямота, терпимость, правдивость, вся его побѣдоносная сила и величiе, которыя торжествуютъ, несмотря на массу затрудненiй? Онъ великъ, какъ мiръ! Это не кривое, жалкое выпуклое или вогнутое зеркало, надѣляющее всѣ отражаемые предметы своими собственными выпуклостями и вогнутостями; нѣтъ, это - совершенно ровное зеркало, т.е., если вы правильно поймете мою мысль, это человѣкъ, правдиво относящiйся ко всѣмъ вещамъ, ко всѣмъ людямъ,- добрый человѣкъ. По-истинѣ величественное зрѣлище представляетъ, какъ эта великая душа умѣетъ понять всякаго рода людей, всякаго рода предметы,- Фальстафа, Отелло, Юлiя, Корiолана, и съ какой закругленной полнотой рисуетъ онъ ихъ намъ; это по-истинѣ душа любящая, правдивая, одинаково братская всѣмъ. Novum Organum и весь умъ, какой вы находите у Бэкона,- совершенно второстепеннаго достоинства; какимъ-то земнымъ, матерiальнымъ, бѣднымъ представляется онъ по сравненiи съ умомъ Шекспира. Находятъ, что, строго говоря, среди людей современной эпохи никто не обладаетъ умомъ подобнаго рода. Одинъ только Гете, за все послѣ-Шекспировское время, напоминаетъ мнѣ его. Онъ также, можно сказать, видѣлъ предметы; къ нему вы можете примѣнить то, что онъ говоритъ относительно Шекспира: "его дѣйствующiя лица подобны часамъ съ крышками изъ прозрачнаго кристалла; они показываютъ вамъ часъ, какъ и другiе часы; но вмѣстѣ съ тѣмъ въ нихъ видѣнъ также вполнѣ и внутреннiй механизмъ".

Прозрѣвающiй глазъ! Такой именно глазъ раскрываетъ внутреннюю гармонiю вещей: онъ открываетъ то, къ чему стремилась природа, ту музыкальную идею, которую природа облекаетъ въ эти нерѣдко грубыя формы. Должна-же была природа имѣть что-либо въ виду. Прозрѣвающiй глазъ можетъ разпознавать это "что либо". Неужели все это - лишь низкiе, жалкiе предметы? Вы можете смѣяться надъ ними, вы можете оплакивать ихъ, вы можете такимъ или другимъ образомъ симпатизировать имъ, вы можете въ худшемъ случаѣ молчать о нихъ, отворачивать отъ нихъ свое лицо и лицо другихъ, пока не наступитъ время для ихъ дѣйствительнаго уничтоженiя и исчезновенiя! Въ сущности главный даръ поэта, какъ и всякаго вообще человѣка, заключается въ сильномъ умѣ. Человѣкъ будетъ поэтомъ, разъ онъ имѣетъ умъ,- поэтомъ-писателемъ; или-же, если онъ не обладаетъ словомъ, что, быть-можетъ, и къ лучшему,- то поэтомъ-дѣятелемъ. Будетъ-ли онъ вообще писать, и если будетъ, то въ прозѣ или стихахъ,- все это зависитъ отъ разныхъ случайностей, и кто знаетъ, отъ какихъ иногда чрезвычайно пустыхъ случайностей, оттого, быть можетъ, учили-ли его въ дѣтствѣ пѣнию! Но способность, благодаря которой онъ можетъ распознавать внутреннюю суть вещей и гармонiю, присущую имъ (ибо всякiй существующiй предметъ носитъ въ своемъ сердцѣ гармонiю или иначе онъ не могъ бы поддерживать своей связности и своего существованiя), есть не результатъ привычекъ и случайностей, но даръ самой природы, главное орудiе человѣка-героя, въ какихъ-бы сферахъ онъ ни дѣйствовалъ. Поэту, какъ и всякому другому человѣку, мы скажемъ прежде всего: смотри. Если вы не способны къ этому, то совершенно безполезно упорствовать въ подыскиванiи риθмъ, звонкихъ и чувствительныхъ окончанiй, противопоставлять ихъ и называть себя поэтомъ. Это совершенно безнадежное для васъ дѣло. Если-же вы можете, тогда вы имѣете всѣ шансы стать поэтомъ, въ прозѣ или стихахъ, въ поступкахъ или размышленiяхъ. Одинъ суровый старикъ, школьный учитель, имѣлъ обыкновенiе спрашивать, когда къ нему приводили новаго ученика: "но увѣрены ли вы, что онъ не олухъ?" Да, дѣйствительно, отчего-бы не ставить подобнаго вопроса относительно всякаго человѣка, предназначаемаго для какого-бы то ни было дѣла, и не ограничиваться лишь такимъ единственно необходимымъ вопросомъ: "увѣрены ли вы, что онъ не олухъ?" Въ этомъ мiрѣ только олухи обречены всецѣло на фатальную судьбу.

Ибо дѣйствительно, утверждаю я, степень прозорливости, присущей человѣку, составляетъ настоящее мѣрило самого человѣка. Если-бы мнѣ предложили опредѣлить дарованiе Шекспира, я сказалъ-бы, что это высочайшая степень ума, и полагалъ-бы, что этимъ я сказалъ все. Что такое дѣйствительно способность? Мы говоримъ о разныхъ способностяхъ, какъ о различныхъ свойствахъ, существующихъ независимо одни отъ другихъ, какъ будто-бы умъ, воображенiе, фантазiя и т.д., все равно, что рука, нога, кисть и т.д. Это - величайшее заблужденiе. Затѣмъ намъ говорятъ также объ "умственной природѣ" человѣка и его "нравственной природѣ", какъ будто это - вещи дѣлимыя, существующiя отдѣльно одна отъ другой. Конечно, несовершенство языка, быть можетъ, по необходимости заставляетъ насъ прибѣгать къ такого рода выраженiямъ; мы должны такъ выражаться, если хотимъ вообще говорить. Но слова не должны во всякомъ случаѣ превращаться въ самые предметы. Мнѣ кажется, что наше пониманiе вслѣдствiе этого сильно извращается. Мы должны знать и никогда не упускать изъ виду, что такiя расчлененiя, въ сущности, одни только названiя, что духовная природа человѣка, жизненная сила, пребывающая въ немъ, по существу едина и недѣлима; что такъ-называемыя нами воображенiе, фантазiя, пониманiе и т.д. суть лишь различныя проявленiя одной и той-же силы прозрѣванiя, что всѣ они неразрывно соединены одна съ другой, физiономически родственны другъ другу, что разъ намъ извѣстна одна изъ нихъ, мы можемъ знать и всѣ прочiя. Даже самая нравственность, то, что мы называемъ нравственной стороной человѣка, развѣ это не другая лишь сторона той же единой жизненной силы, благодаря которой человѣкъ существуетъ и дѣйствуетъ? Все, что человѣкъ дѣлаетъ, представляетъ выраженiе его единой внутренней физiономiи. Вы можете судить о томъ, какъ человѣкъ станетъ сражаться, по тому, какъ онъ поетъ; смѣлость или недостатокъ смѣлости обнаруживаются въ словѣ, которое онъ произноситъ, въ мнѣнiи, котораго онъ придерживается, не въ меньшей степени, чѣмъ въ ударѣ, который онъ наноситъ. Онъ - единое цѣлое и онъ осуществляетъ во-внѣ свое цѣльное "я" всевозможными путями.

Человѣкъ, лишившись рукъ, продолжаетъ однако пользоваться ногами и двигаться; но безъ нравственности, замѣтьте, для него умъ былъ бы невозможенъ: совершенно безнравственный человѣкъ не можетъ знать рѣшительно ничего! Чтобы знать что-либо въ истинномъ смыслѣ этого слова, человѣкъ долженъ прежде всего любить предметъ своего знанiя, симпатизировать ему, т.е. онъ долженъ быть въ добрыхъ отношенiяхъ съ нимъ. Если въ человѣкѣ нѣтъ достаточно правдивости, чтобы попирать свой собственный эгоизмъ, если въ немъ нѣтъ достаточно мужества, чтобы во всякомъ данномъ случаѣ встрѣчать лицомъ къ лицу грозную истину, то какъ-же онъ можетъ знать чтобы то ни было? Его добродѣтели, всѣ его добродѣтели, такъ или иначе, запечатлѣваются на его знанiи. Для человѣка низкаго, самолюбиваго, малодушнаго природа съ ея истиною навсегда останется запечатанной книгой: все, что такой человѣкъ можетъ знать о природѣ,- пошло, поверхностно, ничтожно; все его знанiе отвѣчаетъ лишь потребностямъ минуты. Но развѣ лисица, скажутъ, ровно ничего не знаетъ о природѣ? Конечно знаетъ: она знаетъ, гдѣ гуси ночуютъ! Человѣкъ-лиса въ разныхъ образахъ весьма часто встрѣчается въ нашей жизни, и его знанiя въ сущности ничѣмъ не отличаются отъ подобнаго лисьяго знанiя. Мало того, не слѣдуетъ упускать изъ виду, что лиса въ дѣйствительности также имѣетъ свою лисью нравственность, иначе она не могла бы знать, гдѣ водятся гуси и какъ можно къ нимъ подобраться. Если бы она предавалась сплину и проводила время въ ипохондрическихъ размышленiяхъ о своемъ собственномъ злополучiи, о несправедливомъ отношенiи къ ней природы, судьбы, другихъ лисицъ и т.п., и не обладала бы отвагой, быстротой, практичностью, грацiей и другими талантами, свойственными лисицамъ, то она не поймала бы ни одного гуся. Относительно лисицы мы можемъ также сказать, что ея нравственность и ея прозорливость - величины совершенно одинаковыя, что это - различныя стороны одной и той же лисьей жизни! На этихъ истинахъ слѣдуетъ почаще останавливаться именно въ настоящее время, когда противоположный имъ взглядъ обнаруживаетъ свое печальное развращающее дѣйствiе многоразличными путями; какихъ ограниченiй и измѣненiй требуютъ онѣ, пусть подскажетъ вамъ ваше собственное безпристрастiе.

Такимъ образомъ, говоря, что Шекспиръ - величайшiй изъ всѣхъ умовъ, я тѣмъ самымъ говорю уже собственно все. Однако умъ Шекспира отличается еще такой особенностью, какой мы не встрѣчаемъ ни у кого другого. Это, какъ я называю,- безсознательный умъ, и не подозрѣвающiй даже всей силы, присущей ему. Новалисъ прекрасно замѣчаетъ, что драмы Шекспира - настоящiя произведенiя природы, что онѣ глубоки, какъ сама природа. Я нахожу въ этихъ словахъ великiй смыслъ. Въ искусствѣ Шекспира нѣтъ ничего искусственнаго; высшее достоинство его заключается не въ планѣ, не въ предварительно обдуманной концепцiи; оно выливается изъ самыхъ глубинъ природы и разростается въ благородной, искренней душѣ поэта, являющейся такимъ образомъ голосомъ самой природы. Въ самомъ отдаленномъ будущемъ, люди все-таки будутъ находить новый смыслъ и значенiе въ произведенiяхъ Шекспира, новое освѣщенiе своего собственнаго человѣческаго существованiя, "новыя созвучiя съ безконечнымъ строенiемъ вселенной, соотвѣтствiе съ позднѣйшими идеями, связь съ болѣе возвышенными человѣческими стремленiями и чувствами". Обо всемъ этомъ очень и очень стоитъ поразмыслить. Величайшiй даръ, какимъ природа даритъ всякую истинно великую простую душу, состоитъ въ томъ, что она дѣлаетъ ее частью самой себя. Произведенiя такого человѣка, съ какимъ бы, повидимому, напряженiемъ сознанiя и мысли онъ не творилъ ихъ, выростаютъ безсознательно изъ невѣдомыхъ глубинъ его души, какъ выростаетъ дубъ изъ нѣдръ земли, какъ образуются горы и воды; во всемъ видна симметрiя, присущая собственнымъ законамъ природы, все находится въ соотвѣтствiи съ совершенной истиной. Какъ много нераскрытаго еще остается для насъ въ Шекспирѣ: его скорби, его молчаливая, ему только одному извѣстная борьба; многое, что не было вовсе вѣдомо, не могло быть и высказано вовсе; все это - подобно корнямъ, подобно сокамъ и силамъ, работающимъ подъ землей! Слово - великое дѣло, но молчанiе - еще болѣе великое...

Замѣчательно также жизнерадостное спокойствiе этого человѣка. Я не стану осуждать Данте за его злополучную судьбу: жизнь его была борьбой безъ побѣды, но во всякомъ случаѣ истинной борьбой, что самое важное и необходимое. Однако Шекспира я ставлю выше Данте; онъ также боролся честно,- и побѣдилъ. Несомнѣнно, у него были свои скорби; его сонеты достаточно выразительно говорятъ, въ какiя глубокiя пучины приходилось бросаться ему и плыть, отстаивая свою жизнь; - и врядъ ли кому либо другому изъ людей, подобныхъ ему, приходилось испытывать такiя положенiя? Мнѣ кажется безсмысленнымъ наше обычное представленiе, что онъ будто бы сидѣлъ, подобно птицѣ на вѣткѣ, и пѣлъ свободно, по минутному вдохновенiю, не вѣдая тревогъ и безпокойствъ, испытываемыхъ другими людьми. Нѣтъ, не такъ; ни съ однимъ человѣкомъ не бываетъ такъ. Какимъ бы образомъ человѣкъ могъ выбиться изъ положенiя деревенскаго браконьера и стать писателемъ, творцемъ великой трагедiи, не испытавъ на своемъ пути, что такое скорбь? Или, еще лучше: какимъ бы образомъ человѣкъ могъ создать Гамлета, Корiолана, Макбета, создать такую массу геройски страдающихъ сердецъ, если бы его собственное геройское сердце никогда не страдало? - И теперь, обратите вниманiе на его веселость, на его неподдѣльную безграничную любовь къ смѣху! Какая противоположность! Можно, пожалуй, сказать, что если онъ въ чемъ либо и хватаетъ черезъ край, такъ это только въ смѣхѣ. Вы находите у Шекспира также и страстные упреки, слова, которыя рѣжутъ и жгутъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ всегда сохраняетъ мѣру въ своемъ гнѣвѣ; онъ никогда не увлекается тѣмъ, что Джонсонъ назвалъ бы спецiальностью "дѣльнаго ненавистника". Смѣхъ-же, кажется, изливается изъ него цѣлыми потоками; онъ осыпаетъ предметъ своего издѣвательства массой всевозможныхъ смѣшныхъ кличекъ, вертитъ и тѣшится имъ среди всевозможнаго рода грубыхъ шутокъ; онъ стонетъ отъ смѣха, сказали бы вы. Правда, его смѣхъ не всегда отличается изысканной утонченностью, но зато это всегда самый веселый смѣхъ. Онъ не смѣется надъ слабостью, несчастiемъ и бѣдностью. Никогда. Никакой человѣкъ, умѣющiй смѣяться, въ дѣйствительномъ смыслѣ этого слова, не станетъ смѣяться надъ подобными положенiями; такъ поступаетъ лишь жалкая посредственность, которая испытываетъ одинъ только зудъ къ смѣху и которая пользуется репутацiею остроумца. Смѣхъ предполагаетъ симпатiю; добрый смѣхъ не похожъ на "потрескиванiя валежника подъ горшкомъ". Даже надъ глупостью и притязательностью Шекспиръ смѣется своимъ добродушнымъ, веселымъ смѣхомъ. Догберри и Вержесъ [См. пьесу "Много смѣху по пустому".] вызываютъ у насъ чистый, сердечный смѣхъ, и мы напутствуемъ ихъ безконечными взрывами хохота; но этотъ смѣхъ лишь сильнѣе привязываетъ насъ къ бѣднымъ молодцамъ и мы отъ всей души желаемъ, чтобъ они преуспѣвали по прежнему и оставались начальниками городской стражи. Такой смѣхъ, по моему мнѣнiю, прекрасное дѣло, онъ подобенъ сiянiю солнца на поверхности глубокаго моря.

За недостаткомъ мѣста мы не можемъ войти здѣсь въ разсмотрѣнiе каждаго отдѣльнаго произведенiя Шекспира, хотя въ этомъ отношенiи, быть можетъ, далеко еще не все сдѣлано. Имѣемъ-ли мы, напримѣръ, такiе разборы разныхъ его драматическихъ произведенiй, какъ разборъ Гамлета въ Вильгельмѣ Мейстерѣ! Когда-нибудь это должно быть сдѣлано. У Августа-Вильгельма Шлегеля мы находимъ одно замѣчанiе относительно шекспировскихъ историческихъ драмъ, Генриха V и другихъ, замѣчанiе, заслуживающее того, чтобы его напомнить здѣсь. Шлегель называетъ эти драмы своего рода нацiональнымъ эпосомъ. Мальборо, помните, говорилъ, что онъ знаетъ изъ англiйской исторiи только то, чему научился у Шекспира. Дѣйствительно, вдумайтесь хорошенько въ эти драмы, и вы убѣдитесь, что это - замѣчательнѣйшiя исторiи, какихъ немного. Въ нихъ удивительнымъ образомъ схватываются главные выдающiеся моменты; все округляется само собой въ особаго рода ритмической связности, принимаетъ, какъ выражается Шлегель, эпическiй характеръ, какимъ дѣйствительно всегда будетъ отличаться всякiй образъ, нарисованный великимъ мыслителемъ. По-истинѣ много прекраснаго въ этихъ драмахъ, которыя въ сущности представляютъ въ своей совокупности одно цѣльное произведенiе. Битва при Аженкурѣ поражаетъ меня, какъ одна изъ самыхъ совершенныхъ въ своемъ родѣ картинъ, вышедшихъ изъ-подъ пера Шекспира. Описанiе двухъ враждебныхъ армiй: изнуренные, измученные англичане; страшный, чреватый грядущею судьбою, часъ, тотъ часъ, когда начинается сраженiе; и потомъ - это безсмертное мужество: "Эй, вы, добрые мужички (yeomen), члены которыхъ сработаны въ Англiи!" Въ этихъ словахъ чувствуется благородный патрiотизмъ, очень далекiй отъ того "равнодушiя", какое, какъ вамъ иногда приходится слышать, приписываютъ Шекспиру. Настоящее англiйское сердце, спокойное и славное, бьется въ каждой его строчкѣ; сердце не бурливое, не порывающееся постоянно впередъ, и тѣмъ лучше. Точно звукъ отъ удара стали о сталь слышится вамъ здѣсь. Этотъ человѣкъ сумѣлъ-бы также нанести и дѣйствительный ударъ, если-бы дѣло дошло до того!

Однако по поводу произведенiй Шекспира я замѣчу вообще, что они вовсе не даютъ намъ полнаго представленiя о немъ самомъ, даже относительно-полнаго, какое мы имѣемъ о многихъ людяхъ. Его произведенiя это - какъ-бы окна, множество оконъ, черезъ которыя мы можемъ лишь заглянуть въ его внутреннiй мiръ. Всѣ произведенiя его кажутся сравнительно поверхностными, несовершенными, написанными при стѣснительныхъ обстоятельствахъ; лишь то тамъ, то здѣсь, вы встрѣчаете кое-какiе намеки на то, что человѣкъ находитъ себѣ полное выраженiе. Попадаются дѣйствительно страницы, которыя, подобно небесному сiянiю, проникаютъ въ вашу душу; васъ поражаетъ цѣлый снопъ лучезарнаго свѣта, освѣщающаго самую сокровенную суть вещей, и вы говорите: "это - сама истина, сказанная разъ и навсегда; во всякомъ мѣстѣ и во всякое время, пока будетъ существовать хотя одна искренняя человѣческая душа, это будетъ признаваться за истину!" Такiя полосы свѣта даютъ вмѣстѣ съ тѣмъ почувствовать вамъ, что окружающая атмосфера не лучезарна; что она отчасти преходяща, условна. Увы, Шекспиру приходилось писать для своего театра "Глобуса"; его великая душа должна была втискивать себя, какъ она могла, въ такую именно, а не въ другую форму. Ему пришлось считаться съ тѣмъ, съ чѣмъ считаемся и всѣ мы. Ни одинъ человѣкъ не работаетъ внѣ всякихъ условiй. Скульпторъ не можетъ выставить одну свою голую мысль; онъ долженъ облечь ее, какъ умѣетъ, въ камень, пользуясь при этомъ данными ему орудiями. Disjecta membra [По латыни эта фраза означаетъ "разрозненные фрагменты". Такъ называютъ уцѣлѣвшiе фрагменты древней поэзiи, манускриптовъ, другихъ культурныхъ объектовъ и даже обломки керамики. Выраженiе ведетъ свое происхожденiе отъ "Сатиръ" Горацiя.- Ф.З.] - вотъ и все, что остается намъ отъ всякаго поэта, отъ всякаго человѣка.

Всякiй, кто разумно относится къ Шекспиру, пойметъ, что онъ былъ не только поэтомъ, но и пророкомъ, на свой конечно ладъ; что онъ обладалъ прозорливостью, подобной пророческой прозорливости, хотя она и обнаруживалась у него инымъ образомъ. И ему природа представлялась также божественной, невыразимой, глубокой, какъ пропасть Тофетъ, высокой, какъ небеса: "мы созданы изъ того же вещества, что и мечты!" Эта надпись въ Вестминстерскомъ аббатствѣ, которую не многiе понимаютъ надлежащимъ образомъ, говоритъ о глубокой проницательности ясновидца. Но этотъ человѣкъ кромѣ того, пѣлъ; его проповѣдь, слѣдовательно, выливалась въ музыкальныхъ образахъ. Мы назвали Данте сладкозвучнымъ первосвященникомъ средневѣковаго католицизма. Не въ правѣ-ли мы назвать Шекспира еще болѣе сладкозвучнымъ первосвященникомъ истиннаго католицизма, "вселенской церкви" будущаго и всѣхъ временъ. Въ немъ нѣтъ и тѣни узкаго суевѣрiя, жестокаго аскетизма, нетерпимости, фанатической свирѣпости, извращенности, изъ его устъ исходитъ одно лишь откровенiе, а именно,- что во всей природѣ живетъ сокрытая на тысячу ладовъ красота и божество, которымъ всѣ люди да поклонятся, какъ умѣютъ! Не оскорбляя ничьего чувства, мы можемъ сказать, что весь Шекспиръ представляетъ своего рода мiровой гимнъ, достойный раздаваться наряду съ еще болѣе святыми гимнами, нисколько не нарушая гармонiи этихъ послѣднихъ, надлежащимъ образомъ понимаемыхъ конечно! Я не могу, какъ нѣкоторые это дѣлаютъ, считать Шекспира скептикомъ; ихъ смущаетъ его равнодушное отношенiе къ вѣрованiямъ и теологическимъ спорамъ того времени. Нѣтъ, по отношенiю къ Шекспиру не можетъ быть рѣчи ни объ отсутствiи патрiотизма, ни о скептицизмѣ, хотя онъ мало говоритъ о своей вѣрѣ. Его "равнодушiе" было результатомъ его величiя: онъ уходилъ всѣмъ своимъ сердцемъ, цѣликомъ, въ собственную великую сферу поклоненiя, и всѣ эти споры, имѣвшiе жизненное значенiе для другихъ людей, для него были лишены своего живого смысла.

Называйте это поклоненiемъ, называйте, какъ хотите. Но развѣ все то, что Шекспиръ далъ намъ, не представляетъ по-истинѣ славнаго достоянiя, цѣлой массы достоянiй? Что касается меня, то я вижу какую-то святость въ самомъ фактѣ появленiя среди насъ подобнаго человѣка. Не является-ли онъ для всѣхъ насъ своего рода глазомъ; благословеннымъ, ниспосланнымъ самимъ небомъ подателемъ свѣта? - И, въ сущности, развѣ не лучше, что Шекспиръ, во всемъ безсознательно дѣйствовавшiй человѣкъ, не думалъ ни о какой небесной миссiи? Онъ проникалъ въ самую суть этого внутренняго блеска и потому не могъ выдѣлять себя, какъ то дѣлалъ Магометъ, и считать "пророкомъ Господа". Но развѣ это не свидѣтельствуетъ лишь о томъ, что Шекспиръ величественнѣе и выше Магомета? Да, выше; и на долю его выпалъ большiй успѣхъ, если взглянуть на дѣло поглубже, какъ это мы показали на примѣрѣ Данте. Въ сущности идея Магомета о его небесной миссiи пророчества была заблужденiемъ и она влачитъ за собой такой ворохъ басней, непристойностей, жестокостей, что для меня представляется даже спорнымъ утверждать въ данномъ мѣстѣ и въ данный моментъ, какъ я утверждалъ раньше, что Магометъ былъ истиннымъ проповѣдникомъ, а не честолюбивымъ шарлатаномъ, пустымъ призракомъ и извращенностью; проповѣдникомъ, а не болтуномъ! Даже въ самой Аравiи, думаю я, Магометъ выдохнется и будетъ преданъ забвенiю въ то время, какъ Шекспиръ и Данте все еще будутъ блистать своею свѣжестью и юностью; въ то время, какъ Шекспиръ все еще сохранитъ за собою право на положенiе первосвященника человѣчества въ Аравiи, какъ и повсюду въ другихъ мѣстахъ. Да, онъ сохранитъ ихъ на безконечно долгiя времена!

Дѣйствительно, сравнивая Шекспира со всякимъ другимъ проповѣдникомъ, со всякимъ другимъ пѣвцомъ изъ существовавшихъ когда-либо въ мiрѣ, даже съ Эсхиломъ или Гомеромъ, почему мы не можемъ допустить, что онъ, въ виду его правдивости и универсальности, будетъ такъ-же долговѣченъ, какъ и эти послѣднiе? Онъ такъ-же искрененъ, какъ они; онъ такъ-же глубоко захватываетъ вещи, какъ они, проникая до всеобщаго и вѣчнаго. Но что касается Магомета, то, я думаю, для него было-бы лучше, если-бы онъ не былъ въ такой мѣрѣ сознательнымъ! Увы, бѣдный Магометъ! все, что было въ немъ сознательно продуманнымъ, оказалось лишь однимъ заблужденiемъ, пустотой и пошлостью, какъ это въ дѣйствительности всегда бываетъ. А того, что было въ немъ истинно великимъ, онъ также не сознавалъ; онъ не сознавалъ, что онъ былъ дикимъ львомъ Аравiйской пустыни и что его рѣчь звучала подобно могучимъ раскатамъ грома, благодаря вовсе не тѣмъ словамъ, о которыхъ онъ думалъ, что они велики, а тѣмъ дѣйствiямъ, чувствамъ, той вообще исторiи, которыя дѣйствительно были велики! Коранъ его превратился въ нелѣпую книгу велерѣчивой благоглупости; мы не вѣримъ, подобно ему, что Богъ диктовалъ ее! Великiй человѣкъ въ данномъ случаѣ, какъ и всегда, являетъ собою силу природы: все, что въ немъ оказывается дѣйствительно великимъ, исходитъ изъ неизъяснимыхъ глубинъ ея.

Хорошо. Таковъ - нашъ бѣдный варвикскiй крестьянинъ, достигшiй наконецъ положенiя директора театра, такъ что онъ могъ жить, не прибѣгая къ милостынѣ; на него графъ Саутгамптонъ бросилъ нѣсколько благосклонныхъ взглядовъ; а сэръ Томасъ Льюси - превеликое спасибо ему за то - хотѣлъ отправить его на галеры! Пока онъ жилъ среди насъ, мы не считали его за бога, какъ нѣкогда Одина! По этому поводу слѣдовало-бы многое оказать. Но я скажу коротко или, вѣрнѣе, повторю сказанное уже раньше. Несмотря на печальное положенiе, въ какомъ находится въ настоящее время культъ героевъ, посмотрите, чѣмъ этотъ Шекспиръ сталъ въ дѣйствительности для насъ. Развѣ мы не отдали-бы охотно любого англичанина, цѣлаго миллiона англичанъ, за нашего стратфордскаго крестьянина? Соберите цѣлый полкъ изъ самыхъ высшихъ нашихъ сановниковъ, и мы согласимся обмѣнять всѣхъ ихъ на него одного. Онъ - величайшее наше достоянiе, какое только мы прiобрѣли до сихъ поръ. Въ интересахъ нашей нацiональной славы среди иноземныхъ народовъ, какъ величайшее украшенiе всего нашего англiйскаго строительства, мы ни въ какомъ случаѣ не отступились-бы отъ него. Подумайте, если-бы насъ спросили: англичане, отъ чего вы согласны скорѣе отказаться,- отъ своихъ индѣйскихъ владѣнiй, или отъ своего Шекспира; что предпочтете вы,- лишиться навсегда индѣйскихъ владѣнiй, или потерять навсегда Шекспира? Это конечно былъ-бы очень трудный вопросъ. Оффицiальные люди отвѣтили-бы, несомнѣнно, въ оффицiальномъ духѣ; но мы, съ своей стороны, развѣ не чувствовали-бы себя вынужденными отвѣтить такъ: останутся-ли у насъ индѣйскiя владѣнiя, или не останутся, но мы безъ Шекспира жить не можемъ! Индѣйскiя владѣнiя во всякомъ случаѣ когда-нибудь отпадутъ отъ насъ, но этотъ Шекспиръ никогда не умретъ, онъ вѣчно будетъ жить съ нами. Мы не можемъ отдать нашего Шекспира!

Оставимъ наконецъ всякiя возвышенныя соображенiя и взглянемъ на Шекспира, какъ на достоянiе реальное, полезное, взглянемъ на него съ меркантильной точки зрѣнiя. Англичане, населяющiе нынѣ этотъ островъ, собственно Англiю, въ непродолжительномъ времени будутъ представлять лишь незначительную часть всѣхъ англичанъ; скоро настанетъ время, когда во всѣ стороны - въ Америкѣ, въ Новой Голландiи, на востокъ и западъ до самыхъ антиподовъ будетъ простираться царство саксовъ; оно захватитъ громадныя пространства земного шара. Что-же въ такомъ случаѣ будетъ удерживать всѣхъ ихъ вмѣстѣ, объединять всѣхъ въ дѣйствительно единую нацiю; что не дастъ имъ возстать другъ на друга и бороться; что, напротивъ того, заставитъ ихъ жить въ мiрѣ, въ братскомъ общенiи между собою, поддерживая другъ друга? Вотъ по-истинѣ величайшая практическая проблема, дѣло, которое предстоитъ совершить всякаго рода верховнымъ авторитетамъ и правительствамъ. Но кто-же или что-же въ дѣйствительности совершитъ его? Парламентскiе акты, первые министры съ своею административною властью безсильны въ данномъ случаѣ. Парламентъ, насколько могъ, содѣйствовалъ отпаденiю отъ насъ Америки. Не сочтите за фантазiю того, что я сейчасъ скажу вамъ, ибо въ этихъ моихъ словахъ много реальной правды: есть, скажу я, одинъ англiйскiй король, котораго ни время, ни случай, ни парламентъ, ни цѣлая коалицiя парламентовъ не можетъ свести съ трона! Король этотъ - Шекспиръ. Развѣ онъ дѣйствительно не сiяетъ надъ всѣми нами въ своемъ вѣнчанномъ превосходствѣ, какъ благороднѣйшiй, доблестнѣйшiй и вмѣстѣ съ тѣмъ могущественнѣйшiй лозунгъ нашего объединенiя, лозунгъ не-рушимый и поистинѣ болѣе важный съ этой точки зрѣнiя, чѣмъ всевозможныя другiя средства и ресурсы? Пройдутъ цѣлыя тысячелѣтiя, а лучи, какъ-бы нисходящiе отъ него, будутъ все попрежнему осѣнять народы, ведущiе свое происхожденiе отъ насъ, англичанъ. Въ Калькуттѣ и въ Нью-Iоркѣ, повсюду, гдѣ только будутъ жить англичане или англичанки и какого-бы рода у нихъ ни были предержащiя власти, они будутъ говорить другъ другу: "да, Шекспиръ - нашъ; мы породили его, мы говоримъ и думаемъ за-одно съ нимъ, мы одной съ нимъ крови, одной расы". Политику, дѣйствительно одаренному здравымъ смысломъ, также слѣдуетъ подумать объ этомъ.

Да, по-истинѣ великое дѣло для народа - обладать явственнымъ голосомъ, обладать человѣкомъ, который мелодичнымъ языкомъ высказываетъ то, что чувствуетъ народъ въ своемъ сердцѣ. Италiя, напримѣръ, бѣдная Италiя лежитъ раздробленная на части, разсѣянная; нѣтъ такого документа или договора, въ которомъ она фигурировала-бы какъ нѣчто цѣлое; и однако благородная Италiя на самомъ дѣлѣ - единая Италiя: она породила своего Данте, она можетъ говорить! [В англiйскомъ оригиналѣ дальнѣйшiй текстъ выглядитъ по-другому: "И представьте себѣ русскаго царя. Несомнѣнно, располагая несмѣтнымъ количествомъ штыковъ, казаковъ и пушекъ, онъ силенъ; онъ удерживаетъ громадную территорiю въ политическомъ единенiи; но онъ не умѣетъ еще говорить. Въ немъ есть нѣчто великое; но это нѣмое величiе. Ему не достаетъ главнаго - голоса генiя, для того, чтобы его слышали всѣ люди и во всѣ времена. Онъ долженъ научиться еще говорить; до тѣхъ-же поръ онъ ни болѣе, ни менѣе, какъ громадное безгласное чудовище. Всѣ его пушки и казаки превратятся въ прахъ въ то время, какъ голосъ Данте все еще будетъ громко раздаваться въ нашемъ мiрѣ. Народъ, у котораго есть Данте, объединенъ лучше и крѣпче, чѣмъ безгласная Россiя".- Ф.З.]. И поставьте вы рядомъ какую-нибудь Персiю, Татарiю, представьте себѣ, однимъ словомъ, восточнаго деспота. Несомнѣнно, располагая несмѣтнымъ войскомъ, онъ силенъ; онъ удерживаетъ громадную массу народа въ политическомъ единенiи и такимъ образомъ дѣлаетъ, быть можетъ, даже великое дѣло; но онъ не умѣетъ еще говорить. Въ немъ есть нѣчто великое; но это нѣмое величiе. Ему не достаетъ главнаго - голоса генiя, для того, чтобы его слышали всѣ люди и во всѣ времена. Онъ долженъ научиться еще говорить; до тѣхъ-же поръ онъ ни болѣе, ни менѣе, какъ громадное безгласное чудовище. Всѣ его войска и всѣ его оружiя превратятся въ прахъ въ то время, какъ голосъ Данте все еще будетъ громко раздаваться въ нашемъ мiрѣ. Народъ, у котораго есть Данте, объединенъ лучше и крѣпче, чѣмъ многiе другiе безгласные народы, хотя-бы они и жили во внѣшнемъ политическомъ единствѣ. На этомъ мы и покончимъ съ тѣмъ, что хотѣли сказать относительно героевъ-поэтовъ.

Бесѣда четвертая. Герой, какъ пастырь. Лютеръ; реформацiя. Ноксъ; пуританизмъ

Нашу настоящую бесѣду мы посвящаемъ великимъ людямъ, какъ духовнымъ пастырямъ. Мы уже нѣсколько разъ пытались выяснить, что герои всякаго рода по существу созданы изъ одной и той-же матерiи; что разъ дана великая душа, открытая божественному смыслу жизни, то вмѣстѣ с тѣм данъ и человѣкъ, способный высказать и воспѣть это, бороться и работать во имя этого величественнымъ, побѣдоноснымъ, непреходящимъ образомъ; данъ слѣдовательно герой, внѣшняя форма проявленiя котораго зависитъ отъ времени и условiй, окружающихъ его. Пастырь, какъ я понимаю его, это также до извѣстной степени пророкъ, онъ также долженъ носить въ своей груди свѣтъ вдохновенiя. Онъ руководитъ культомъ народа; является звеномъ, связующимъ народъ съ невидимой святыней. Онъ - духовный вождь народа, какъ пророкъ - духовный король его, окруженный многими полководцами: онъ ведетъ народъ въ царство небесное, руководя имъ надлежащимъ образомъ въ земной жизни и въ повседневномъ трудѣ. Идеалъ его - также быть голосомъ, ниспосланнымъ съ невидимыхъ небесъ, голосомъ, изъясняющимъ и раскрывающимъ людямъ въ болѣе доступной формѣ то же самое, что возвѣщаетъ и пророкъ: незримыя небеса, "открыто лежащую тайну вселенной", для чего очень немногiе имѣютъ достаточно проницательный глазъ! Онъ тотъ же пророкъ; но у него нѣтъ блеска, свойственнаго этому послѣднему, блеска, поражающаго и внушающаго благоговѣйный ужасъ; онъ свѣтитъ своимъ мягкимъ, ровнымъ сiянiемъ, какъ свѣтильникъ повседневной жизни. Таковъ, говорю я, идеалъ духовнаго пастыря. Таковъ онъ былъ въ древнiя времена; такимъ онъ остается нынѣ и такимъ же останется во всѣ будущiя времена. Всякiй очень хорошо понимаетъ, что необходимо относиться съ большой терпимостью, когда рѣчь идетъ объ идеалахъ, осуществляемыхъ на дѣлѣ,- съ очень большой терпимостью; но пастырь, совершенно не соотвѣтствующiй тому, что предписываетъ ему идеалъ, не имѣющiй даже въ виду этого идеала и не стремящiйся къ нему, представляетъ личность, о которой мы сочтемъ за лучшее вовсе не говорить здѣсь ничего.

Лютеръ и Ноксъ, по прямому своему призванiю, были пастырями и совершали дѣйствительно надлежащимъ образомъ свое служенiе въ обычномъ смыслѣ этого слова. Однако, мы считаемъ болѣе умѣстнымъ разсмотрѣть ихъ здѣсь въ ихъ историческомъ значенiи, т.е. скорѣе какъ реформаторовъ, чѣмъ какъ пастырей. Во времена болѣе спокойныя, были, быть можетъ, и другiе пастыри, равнымъ образомъ замѣчательные по преданному исполненiю своихъ обязанностей, какъ руководители въ дѣлѣ народнаго поклоненiя; благодаря своему неизмѣнному героизму они вносили небесный свѣтъ въ повседневную жизнь народа; вели его по надлежащему пути впередъ, какъ-бы подъ верховнымъ руководствомъ Бога. Но когда самый путь оказывается неровенъ, когда онъ исполненъ борьбы, затрудненiй и опасностей, то духовный полководецъ, ведущiй народъ по такому пути, становится преимущественно передъ всѣми другими интересенъ для пользующихся плодами его руководительства. Это - воинствующiй и ратоборствующiй пастырь, онъ ведетъ свой народъ не къ мирному и честному труду, какъ въ эпохи спокойной жизни, а къ честной и отважной борьбѣ, какъ это бываетъ во времена всеобщаго насилiя и разъединенiя, что представляетъ болѣе опасное и достойное служенiе безразлично, будетъ-ли оно въ то-же время и болѣе возвышеннымъ, или нѣтъ. Лютера и Нокса мы всегда будемъ считать самыми выдающимися пастырями, насколько они были нашими наиболѣе выдающимися реформаторами. Мало того, развѣ не всякiй истинный реформаторъ по натурѣ своей является прежде всего пастыремъ? Онъ взываетъ къ незримой справедливости небесъ противъ зримаго насилiя на землѣ; онъ знаетъ, что оно, это незримое, сильно и что оно одно только сильно. Онъ - человѣкъ, вѣрующiй въ божественную истину вещей; человѣкъ, проникающiй сквозь наружную оболочку вещей; поклоняющiйся, въ такой или иной формѣ, ихъ божественной истинѣ; однимъ словомъ, онъ - пастырь. Если онъ не будетъ прежде всего пастыремъ, онъ никогда не достигнетъ дѣйствительнаго успѣха, какъ реформаторъ.

Итакъ, выше мы видѣли великихъ людей въ разныхъ положенiяхъ: они созидаютъ религiи, героическiя формы человѣческаго существованiя; строятъ теорiи жизни, достойныя того, чтобы ихъ воспѣвалъ какой-либо Данте; организуютъ практику жизни, достойную своего Шекспира; теперь же посмотримъ на обратный процессъ, который также необходимъ и также можетъ совершаться героическимъ образомъ. Любопытно уже одно то, что подобный процессъ можетъ быть необходимъ, и онъ дѣйствительно необходимъ. Мягкое сiянiе свѣта, распространяемое поэтомъ, должно уступить мѣсто порывистому, подобно молнiи, сверканiю реформатора; къ сожалѣнiю, реформаторъ также представляетъ собою лицо, безъ котораго не можетъ обойтись исторiя! Дѣйствительно, что такое поэтъ съ его спокойствiемъ, какъ не продуктъ, какъ не послѣднее слово реформаторской пророческой дѣятельности со всей ея жестокой горячностью? Не будь дикихъ святыхъ Доминиковъ и Өиваидскихъ отшельниковъ, не было-бы и сладкозвучнаго Данте; грубая практическая борьба скандинавовъ и другихъ народовъ, начиная отъ Одина до Вальтера Релея, отъ Ульфила до Кранмера, дала возможность заговорить Шекспиру. Да, появленiе совершеннаго поэта, какъ я говорю это уже не въ первый разъ, служитъ признакомъ того, что эпоха, породившая его, достигла своего полнаго развитiя и завершается; что въ скоромъ времени наступитъ новая эпоха, понадобятся новые реформаторы.

Несомнѣнно, было-бы много прiятнѣе, если-бы человѣчество могло совершать весь свой жизненный путь подъ аккомпаниментъ музыки, если-бы насъ могли обуздывать и просвѣщать наши поэты, подобно тому, какъ въ древнiя времена Орфей укрощалъ дикихъ звѣрей. Или, если ужъ такой ритмическiй музыкальный путь невозможенъ, то какъ хорошо было-бы, если-бы мы могли двигаться, по крайней мѣрѣ, по гладкому пути: я хочу сказать, если-бы для постояннаго движенiя человѣческой жизни было достаточно однихъ мирныхъ пастырей, дѣйствующихъ въ реформаторскомъ духѣ изо дня въ день! Но въ дѣйствительности жизнь совершается не такъ: даже послѣдняго рода желанiе до сихъ поръ еще не находитъ себѣ удовлетворенiя. Увы, воинствующiй реформаторъ так-же, отъ времени до времени, представляетъ необходимое и неизбѣжное явленiе. Въ препятствiяхъ никогда не бываетъ недостатка: даже то, что служило нѣкогда необходимою поддержкою въ дѣлѣ развитiя, становится со временемъ помѣхой; отсюда - настойчивая потребность сбросить съ себя всѣ эти путы, высвободиться изъ нихъ и оставить ихъ далеко позади себя; - дѣло, представляющее часто громадныя затрудненiя. Конечно, весьма знаменательно, какимъ образомъ извѣстная теорема или, такъ сказать, религiозное представленiе, признанное нѣкогда всѣмъ мiромъ и вполнѣ удовлетворявшее во всѣхъ своихъ частяхъ въ высокой степени логическiй и проницательный умъ Данте, одинъ изъ величайшихъ умовъ въ мiрѣ, - начинаетъ въ послѣдующiя столѣтiя возбуждать сомнѣнiе среди заурядныхъ умовъ; какимъ образомъ оно начинаетъ критиковаться, оспариваться и въ настоящее время каждому изъ насъ представляется рѣшительно невѣроятнымъ, устарѣлымъ, подобно древне-скандинавскому вѣрованiю! Для Данте человѣческая жизнь и путь, которымъ Господь ведетъ людей, находилъ себѣ вполнѣ точное изображенiе въ чистилищахъ, а для Лютера уже нѣтъ. Какимъ образомъ произошло это? Почему не могъ продолжаться дантовскiй католицизмъ и неизбѣжно долженъ былъ наступить лютеровскiй протестантизмъ? Увы! ничто не будетъ вѣчно продолжаться...

Я не придаю особаго значенiя "развитiю видовъ", какъ о немъ толкуютъ теперь, въ наши времена, и не думаю, чтобы васъ особенно интересовали разные толки на этотъ счетъ, толки весьма часто самаго неопредѣленнаго, самаго нелѣпаго характера. Однако я долженъ замѣтить, что указываемый при этомъ фактъ представляется самъ по себѣ довольно достовѣрнымъ; мы можемъ даже прослѣдить неизбѣжную необходимость его, вытекающую изъ самой природы вещей. Всякiй человѣкъ, какъ я уже утверждалъ въ другомъ мѣстѣ, не только изучаетъ, но и дѣйствуетъ: присущимъ ему умомъ онъ изучаетъ то, что было, и, благодаря тому-же уму, дѣлаетъ дальнѣйшiя открытiя, изобрѣтаетъ и выдумываетъ нѣчто изъ самого себя. Нѣтъ человѣка, абсолютно лишеннаго оригинальности; нѣтъ человѣка, который вѣрилъ-бы или могъ-бы вѣрить неизмѣнно въ то же самое, во что вѣрилъ его дѣдъ. Каждый человѣкъ, благодаря послѣдующимъ открытiямъ, прiобрѣтаетъ болѣе широкiй взглядъ на мiръ, вмѣстѣ съ чѣмъ расширяется и его теорема мiра. Этотъ мiръ - безконечный мiръ и потому никакой взглядъ, никакая теорема, какой угодно мыслимой широты, не могутъ всецѣло и окончательно охватить его: человѣкъ нѣсколько расширяетъ, говорю я, свое мiровоззрѣнiе, находитъ кое-что изъ того, во что вѣрили его дѣды, невѣроятнымъ для себя, ложнымъ, несогласнымъ съ новыми открытiями и наблюденiями, произведенными имъ. Такова исторiя каждаго отдѣльнаго человѣка; въ исторiи же человѣчества мы видимъ, какъ подобныя исторiи суммируются въ великiе историческiе итоги - революцiи, новыя эпохи. Дантова гора Чистилища не находится уже болѣе "въ океанѣ другого полушарiя" съ тѣхъ поръ, какъ Колумбу удалось побывать тамъ. Люди не нашли въ этомъ другомъ полушарiи ничего похожаго на такую гору. Ея не оказалось тамъ. Волей-неволей людямъ приходится оставить свое вѣрованiе въ то, что она тамъ. То же самое происходитъ и со всѣми вѣрованiями, каковы-бы они ни были, со всѣми системами вѣрованiй и системами практической дѣятельности, возникающими изъ первыхъ.

Прибавимъ еще къ этому грустному факту, что разъ извѣстная вѣра теряетъ свою достовѣрность, то и поступки, обусловливаемые ею, становятся также лживыми, худосочными, что заблужденiя, несправедливости, несчастiя начинаютъ тогда все сильнѣе и сильнѣе давать себя повсюду чувствовать и мы получаемъ достаточный матерiалъ для катаклизма. При какихъ угодно условiяхъ, человѣкъ для того, чтобы дѣйствовать съ полной увѣренностью, долженъ горячо вѣрить. Если онъ во всякомъ отдѣльномъ случаѣ испытываетъ необходимость обращаться къ мнѣнiю свѣта, если онъ не можетъ обходиться безъ этого и такимъ образомъ порабощаетъ свое собственное мнѣнiе, то онъ - жалкiй слуга, работающiй изъ подъ-палки; трудъ, порученный ему, будетъ скверно сдѣланъ. Такой человѣкъ каждымъ своимъ шагомъ приближаетъ наступленiе неизбѣжнаго крушенiя. Всякое дѣло, за которое онъ возьмется и которое онъ дѣлаетъ безчестно, со взоромъ, обращеннымъ на внѣшнюю сторону предмета, является новой неправдой, порождающей новое несчастье для того или другого человѣка. Неправды накопляются и въ концѣ концовъ становятся невыносимыми; тогда происходитъ взрывъ, и онѣ насильственнымъ образомъ ниспровергаются, сметаются прочь. Возвышенный католицизмъ Данте, подорванный уже въ теорiи и еще болѣе обезображенный сомнѣвающейся, лицемѣрной, безчестной практикой, разрывается на-двое рукою Лютера; а благородный феодализмъ Шекспира, какъ прекрасенъ онъ ни казался нѣкогда и какъ прекрасенъ онъ ни былъ въ дѣйствительности, находитъ свою неизбѣжную гибель во французской революцiи. Накопившiяся неправды, какъ мы говоримъ, буквально взрываются, разметаются по сторонамъ вулканической силой; и наступаютъ долгiе, безпокойные перiоды, прежде чѣмъ въ жизни снова установится опредѣленный порядокъ.

Конечно, довольно плачевную картину представитъ намъ исторiя, если мы обратимъ вниманiе исключительно на эту сторону жизни, и во всѣхъ человѣческихъ мнѣнiяхъ и системахъ станемъ усматривать одинъ только тотъ фактъ, что они были недостовѣрны, преходящи, что они подлежали закону смерти! Въ сущности это не такъ: всякая смерть постигаетъ и въ данномъ случаѣ лишь тѣло, а не самую суть или душу; всякое разрушенiе, причиняемое насильственной революцiей или какимъ-либо другимъ способомъ, есть лишь новое творенiе по болѣе широкому масштабу. Одинизмъ былъ воплощенiемъ отваги, христiанизмъ - смирения, т.е. болѣе благороднаго рода отваги. Всякая мысль, разъ человѣкъ искренно признавалъ ее въ своемъ сердцѣ за истинную, всегда была честнымъ проникновенiемъ со стороны человѣка въ истину Бога, всегда заключала въ себѣ настоящую истину, непреходящую, несмотря на всяческiя измѣненiя, и составляетъ вѣчное достоянiе для всѣхъ насъ. А съ другой стороны, какое жалкое пониманiе обнаруживаетъ тотъ, кто представляетъ себѣ, что всѣ люди во всѣхъ странахъ и во всѣ времена, исключая нашего, растрачивали свою жизнь въ слѣпомъ и презрѣнномъ заблужденiи, что язычники-скандинавы, магометане погибали лишь для того, чтобы одни только мы могли достигнуть истиннаго конечнаго знанiя! Цѣлыя поколѣнiя погибли, всѣ люди заблуждались для того только, чтобы существующая нынѣ незначительная горсть могла быть спасена, чтобы она могла знать правду! Всѣ они, начиная съ сотворенiя мiра, шли авангардомъ впередъ подобно тому, какъ шли русскiе солдаты въ ровъ Швейнднитскаго форта, чтобы заполнить его своими мертвыми тѣлами и доставить такимъ образомъ намъ возможность перейти черезъ ровъ и занять позицiю! Это невѣроятная гипотеза.

И мы знаемъ, съ какою жестокою энергiей люди отстаивали подобную невѣроятную гипотезу: какой-нибудь жалкiй человѣкъ съ сектой своихъ приверженцевъ готовъ былъ шагать черезъ мертвыя тѣла всѣхъ людей, направляясь, будто-бы къ вѣрной побѣдѣ; но что сказать о немъ, если и онъ съ своей гипотезой и своимъ конечнымъ непогрѣшимымъ credo также провалился въ ровъ и становился въ свою очередь мертвымъ тѣломъ? Впрочемъ человѣкъ по самой природѣ своей - и это составляетъ весьма важный фактъ - имѣетъ тенденцiю считать собственное воззрѣнiе за окончательное и держаться за него, какъ за таковое. Онъ будетъ всегда, думаю я, такъ поступать, всегда такъ или иначе утверждать тоже самое; но необходимо дѣлать это болѣе разумнымъ образомъ, необходимо обнаруживать болѣе широкое пониманiе. Развѣ всѣ люди, живущiе и когда-либо жившiе, составляютъ не одну армiю, собранную для того, чтобы подъ началъствомъ небесъ дать битву одному и тому-же общему врагу - царству тьмы и неправды? Зачѣмъ-же намъ отказываться другъ отъ друга, зачѣмъ сражаться не противъ врага, а другъ противъ друга изъ-за пустой разницы въ своихъ мундирахъ? Всякiй мундиръ будетъ хорошъ, если только его носитъ истинно храбрый человѣкъ. Всевозможнаго рода мундиры и всякаго рода оружiе - арабскiй тюрбанъ и легкiй палашъ или могучiй молотъ Тора, поражающiй iотуновъ - все окажется хорошимъ, все будетъ желаннымъ оружiемъ. Воинственный призывъ Лютера, маршъ-мелодiя Данте, все неподдѣльное, все это за насъ, а не противъ насъ. У всѣхъ насъ одинъ и тотъ-же вождь; мы солдаты одной и той-же армiи... Бросимъ-же теперь бѣглый взглядъ на сраженiе, данное Лютеромъ. Въ чемъ состояла битва и какъ онъ велъ себя въ ней? Лютеръ былъ также однимъ изъ нашихъ героевъ,- пророкомъ своей страны и своего времени.

Въ видѣ прелиминарiй ко всему послѣдующему, быть можетъ, умѣстно будетъ сдѣлать здѣсь нѣкоторыя замечанiя относительно идолопоклонства. Одну изъ характерныхъ особенностей Магомета, особенность, свойственную въ дѣйствительности всѣмъ пророкамъ, составляетъ его безграничная, непримиримая ненависть къ идолопоклонству. Идолопоклонство, поклоненiе мертвому идолу, какъ божеству, это - неисчерпаемая тема въ устахъ пророковъ, вопросъ, отъ котораго они не могутъ никуда уйти, предметъ, на который они должны постоянно указывать и который должны клеймить съ неумолимымъ осужденiемъ, какъ величайшiй грѣхъ изъ всѣхъ грѣховъ, какiе только совершаются на землѣ. Этотъ фактъ во всякомъ случаѣ стоитъ отмѣтить. Мы не станемъ касаться здѣсь теологической стороны въ вопросѣ объ идолопоклонствѣ. Идолъ, Eidolon, означаетъ вещь видимую, символъ. Это - не богъ, а - символъ бога. Да и существовалъ-ли въ самомъ дѣлѣ когда-либо такой смертный, объятый самой непроглядной тьмой, который видѣлъ-бы въ идолѣ нѣчто большее, чѣмъ простой символъ? Человѣкъ никогда не думалъ, какъ я себѣ представляю, чтобы жалкое изображенiе, созданное его собственными руками, было богомъ; онъ полагалъ лишь, что это изображенiе служитъ символомъ его бога, что богъ такимъ или инымъ образомъ присутствуетъ въ немъ. И въ этомъ смыслѣ можно спросить, не является-ли всякое поклоненiе поклоненiемъ черезъ посредство символовъ, eidola, видимыхъ вещей; причемъ нѣтъ существенной разницы въ томъ, доступно-ли это видимое нашему тѣлесному глазу, благодаря изображенiю или картинѣ, или-же оно остается доступнымъ лишь внутреннему глазу, воображенiю, уму: это составляетъ различiе второстепеннаго порядка. Нѣчто видимое, означающее божество, идолъ, остается въ обоихъ случаяхъ. Самый строгiй пуританинъ имѣлъ свое исповѣданiе вѣры и свое отвлеченное представленiе о божественномъ, поклонялся черезъ посредство такого представленiя; благодаря только этому послѣднему, для него вначалѣ становится возможнымъ самое поклоненiе. Всѣ догматы, ритуалы, обряды, концепцiи, въ которыя выливаются религiозныя чувства, въ этомъ смыслѣ представляютъ eidola, вещи видимыя. Всякое поклоненiе, каково-бы оно ни было, неизбѣжно совершается при помощи символовъ, идоловъ, и мы можемъ сказать, что идолопоклонство - дѣло относительное и что худшее идолопоклонство представляетъ собою только, такъ сказать, болѣе идолопоклонническое идолопоклонство.

Въ чемъ же заключается въ такомъ случаѣ зло, проистекающее изъ идолопоклонства? Извѣстное фатальное зло должно заключаться въ немъ, - это несомнѣнно; иначе серьезные, вдохновленные даромъ пророчества люди не обрушивались бы на него такъ со всѣхъ сторонъ. Отчего идолопоклонство такъ ненавистно пророкамъ? Мнѣ кажется, что главное обстоятельство, возмущавшее пророковъ въ поклоненiи этимъ жалкимъ деревяннымъ символамъ и наполнявшее душу ихъ негодованiемъ и отвращенiемъ, было въ дѣйствительности не то, какое признавали они въ сердцѣ своемъ и на которое указывали, обращаясь къ другимъ людямъ. Самый послѣднiй язычникъ, поклоняющiйся Канопѣ или черному камню Кааба, даже онъ, какъ мы видѣли, стоитъ выше лошади, не поклоняющейся вовсе ничему. Да, въ его жалкомъ поступкѣ сказывается вовсе не случайное благородство. Мы до сихъ поръ считаемъ за благородство аналогичныя проявленiя у поэтовъ, а именно: признанiе извѣстной безконечной красоты и значенiя въ звѣздахъ и во всѣхъ предметахъ природы, каковы-бы они ни были. За что-же пророкъ такъ безпощадно осуждалъ этого бѣднаго язычника? Самый послѣднiй смертный, разъ только онъ поклоняется своему фетишу отъ полноты своего сердца, можетъ быть предметомъ сожалѣнiя, презрѣнiя, отвращенiя, если вамъ угодно, но никоимъ образомъ не ненависти. Пусть его сердце дѣйствительно будетъ исполнено искренняго поклоненiя,- и всѣ тайники его темной и маленькой души освѣтятся; однимъ словомъ, пусть онъ всецѣло вѣритъ въ своего фетиша, и тогда, я сказалъ-бы, ему будетъ, если не совсѣмъ хорошо, то такъ хорошо, какъ только ему можетъ быть хорошо, и вы оставите его въ покоѣ, не станете его тревожить.

Такъ и было-бы на самомъ дѣлѣ, если-бы не одно фатальное для идолопоклонства обстоятельство, дающее себя чувствовать въ такiе моменты, именно тотъ фактъ, что въ эпоху пророковъ ни одна человѣческая душа не вѣритъ уже искренно въ своего идола или въ свой символъ. Пророкъ, видящiй дальше этого идола и знающiй, что онъ просто только кусокъ дерева, можетъ появиться, когда темное сомнѣнiе закралось уже въ души многихъ людей и сдѣлало свое дѣло. Заслуживаетъ осужденiя лишь неискреннее идолопоклонство. Сомнѣнiе уничтожаетъ самую сердцевину поклоненiя и человѣческая душа судорожно хватается за кивотъ завѣта, который, какъ она это на-половину сознаетъ, превратился уже въ фантомъ. Это - одно изъ самыхъ грустныхъ зрѣлищъ. Фетишъ не наполняетъ уже болѣе людскихъ сердецъ; у людей остается одно только притязанiе, что они будто бы вѣрятъ; они хотѣли-бы убѣдить себя, что они дѣйствительно вѣрятъ. "Вы не вѣрите, сказалъ Кольриджъ, вы вѣрите только тому, что вѣрите". Таковъ послѣднiй актъ всякой символизацiи и всякаго поклоненiя, верный признакъ, что смерть не за горами. Въ наше время подобную роль играетъ такъ называемый формализмъ, поклоненiе формѣ. Нѣтъ человѣческаго дѣянiя болѣе безнравственнаго, чѣмъ этотъ формализмъ, ибо онъ - начало всякой безнравственности или, вѣрнѣе, невозможности съ момента его появленiя какой-бы то ни было нравственности: онъ парализуетъ моральную жизнь духа въ самой сокровенной глубинѣ ея, повергаетъ ее въ фатальный магнетическiй сонъ. Люди перестаютъ быть искренними людьми. Я нисколько не удивляюсь, что серьезный человѣкъ отвергаетъ его всѣми силами своей души, клеймитъ и преслѣдуетъ его съ неистощимымъ отвращенiемъ. Онъ и формализмъ, все хорошее и формализмъ находятся въ смертельной враждѣ. Позорнымъ идолопоклонствомъ является ханжество (Cant) и даже такое ханжество, которое можно назвать искреннимъ. Надъ этимъ стоитъ подумать! Такова однако завершительная фаза всякаго культа поклоненiя.

Я нахожу, что Лютеръ въ дѣлѣ ниспроверженiя идоловъ занимаетъ такое-же мѣсто, какъ и всякiй другой пророкъ. Деревянные боги Курейшитовъ, сдѣланные изъ досокъ и воска, были въ такой-же мѣрѣ ненавистны Магомету, какъ Лютеру индульгенцiи Тецеля, сдѣланныя изъ овечьей кожи и чернила. Характерную особенность всякаго героя во всякое время, во всякомъ мѣстѣ, во всякомъ положенiи и составляетъ именно то, что онъ возвращается назадъ къ дѣйствительности, что онъ опирается на самыя вещи, а не на внѣшность ихъ. Поэтому насколько онъ любитъ и почитаетъ внушающiй благоговѣйный ужасъ реальный мiръ вещей (можетъ-ли онъ при этомъ отчетливо изложить свое вѣрованiе, или же оно остается невысказаннымъ въ глубинѣ его мысли,- все равно), настолько для него несносны и отвратительны пустые призраки, хотя бы они были систематизированы, приведены въ приличный видъ и удостовѣрены Курейшитами и конклавами. Протестантизмъ также есть дѣло рукъ пророка: дѣло пророка XVI столѣтiя. Это - первый ударъ, нанесенный въ открытомъ бою и возвѣщающiй паденiе древняго вѣрованiя, ставшаго лживымъ и идолопоклонническимъ,- подготовленiе исподволь къ новому порядку, который будетъ истиннымъ и доподлинно божественнымъ!

Съ перваго взгляда можетъ показаться, будто бы протестантизмъ оказалъ крайне гибельное влiянiе на то, что мы называемъ почитанiемъ героевъ и что считаемъ за основу всякаго возможнаго блага, соцiальнаго и религiознаго на пользу человѣчества. Протестантизмъ, говорятъ многiе, составляетъ совершенно новую эру, радикально отличающуюся отъ всѣхъ, пережитыхъ до тѣхъ поръ мiромъ: эру "личнаго сужденiя", какъ называютъ ее. Благодаря этому возмущенiю противъ папы, всякiй человѣкъ самъ сталъ своимъ папой и просвѣтился между прочимъ въ томъ отношенiи, что онъ никогда не долженъ болѣе вѣрить въ какого бы то ни было папу или духовнаго героя-руководителя! Поэтому, съ этихъ поръ становится невозможнымъ какое бы то ни было духовное единенiе, iерархiя и субординацiя между людьми. Такъ утверждаютъ. Я, съ своей стороны, не считаю нужнымъ отрицать, что протестантизмъ дѣйствительно былъ возмущенiемъ противъ духовныхъ авторитетовъ: папскаго и многихъ иныхъ. Еще съ большей охотой соглашусь я съ тѣмъ, что англiйскiй пуританизмъ, это возстанiе противъ свѣтскихъ авторитетовъ, представлялъ второй актъ великой обще-человѣческой драмы; что сама ужасающая французская революцiя была третьимъ актомъ, которымъ, какъ могло казаться, упразднялись всякiе вообще авторитеты, свѣтскiе и духовные: по крайней мѣрѣ эти послѣднiе были увѣрены въ своемъ упраздненiи. Протестантизмъ - корень огромныхъ размѣровъ; изъ него растетъ и вѣтвится вся наша послѣдующая европейская исторiя. Ибо свѣтская исторiя человѣчества всегда будетъ представлять собою воплощенiе его вѣрованiй; духовное есть начало свѣтскаго. И дѣйствительно, въ настоящее время невозможно отрицать того факта, что повсюду раздаются крики о свободѣ, равенствѣ, независимости и т.д., что повсюду вмѣсто "L’état c’est moi" [фр. "Государство - это я".- Ф.З.] - баллотировочные ящики и избирательные голоса; и можетъ казаться, что настало время, когда всякiй авторитетъ героя, всякое лойальное подчиненiе человѣка человѣку, въ свѣтскихъ или духовныхъ дѣлахъ, исчезло на вѣки изъ нашего мiра. Я совершенно отчаялся бы въ мiрѣ, если бы это было такъ. Одно изъ моихъ глубочайшихъ убѣжденiй однако, что это не такъ. Безъ авторитетовъ, истинныхъ авторитетовъ, свѣтскихъ или духовныхъ, на мой взглядъ, возможна одна только анархiя, ненавистнѣе которой нельзя представить себѣ ничего. Но какъ бы ни была анархична демократiя, породившая протестантизмъ, я считаю этотъ послѣднiй началомъ новаго истиннаго верховенства и порядка. Я нахожу, что протестантизмъ былъ возмущенiемъ противъ ложныхъ авторитетовъ, первымъ, предварительнымъ, правда, мучительнымъ, но необходимымъ шагомъ къ тому, чтобы истинные авторитеты заняли наконецъ свое мѣсто среди насъ! Пояснимъ нѣсколько нашу мысль.

Прежде всего я замѣчу, что такъ называемое "личное сужденiе" не заключаетъ въ себѣ въ сущности ничего новаго,- оно ново лишь для данной эпохи мiровой исторiи. По существу вся реформацiя не представляетъ ничего новаго и особеннаго; она была возвращенiемъ къ истинѣ и дѣйствительности въ противоположность царившимъ лжи и видимости, возвращенiемъ, какимъ всегда является всякое прогрессивное движенiе, всякое истинное ученiе.

Свобода личнаго сужденiя, если мы надлежащимъ образомъ будемъ понимать ее, неизбѣжно должна была существовать во всякую пору въ мiрѣ. Данте не выкалывалъ себѣ глазъ, не налагалъ на себя оковъ; нѣтъ, онъ чувствовалъ себя, какъ дома, въ атмосферѣ своего католицизма и сохранялъ при этомъ свою свободную провидящую душу, хотя многiе жалкiе Гогстратены, Тецели, доктора Экки стали впослѣдствiи рабами его. Свобода сужденiя! Никакая желѣзная цѣпь, никакая внѣшняя сила никогда не могла принудить человѣческую душу вѣрить или не вѣрить: сужденiе человѣка есть его собственный неотъемлемый свѣтъ; въ этой области онъ будетъ царить и вѣровать, по милости единаго Бога! Ничтожный, жалкiй софистъ Беллярминъ, проповѣдующiй слѣпую вѣру и пассивное повиновенiе, долженъ былъ сначала, путемъ нѣкотораго рода убѣжденiя, отказаться отъ своего права быть убѣждаемымъ. Его "личное сужденiе" остановилось на этомъ, какъ на наиболѣе подходящемъ для него, шагѣ. Право личнаго сужденiя будетъ существовать въ полной силѣ повсюду, гдѣ только будутъ встрѣчаться истинные люди. Истинный человѣкъ вѣритъ по своему полному разумѣнiю, по силѣ свѣта, который онъ носитъ въ себѣ и способности понимать, присущей ему, и такъ онъ всегда вѣрилъ. Фальшивый человѣкъ, который силится только "убѣдить себя, что онъ вѣритъ" будетъ поступать, конечно, иначе. Протестантизмъ сказалъ этому послѣднему: горе тебѣ! а первому: прекрасно дѣлаешь! Въ сущности въ этихъ словахъ нѣтъ ничего новаго; они знаменовали возвратъ къ старымъ словамъ, которыя искони вѣковъ говорились. Будьте непосредственны, будьте искренни: таковъ, еще разъ повторяю, весь смыслъ протестантизма. Магометъ вѣрилъ по всей силѣ своего разумѣнiя, а Одинъ по всей силѣ своего разумѣнiя,- онъ и всѣ истинные послѣдователи одинизма. Они, по своему личному разумѣнiю, "разсудили" такъ.

Теперь я рѣшаюсь утверждать, что личное сужденiе, законнымъ образомъ примѣняемое, отнюдь не ведетъ неизбѣжно къ эгоистической независимости, отчужденности, но скорѣе приводитъ въ силу самой необходимости какъ разъ къ противоположному результату.

Анархiю порождаетъ вовсе не стремленiе къ открытому изслѣдованiю, а заблужденiе, неискренность, полувѣрiе и недовѣрiе. Человѣкъ, протестующiй противъ заблужденiя, находится на правильномъ пути, который приводитъ его къ единенiю со всѣми людьми, исповѣдующими истину. Единенiе между людьми, вѣрующими въ одни только ходячiя фразы, въ сущности немыслимо. Сердце у каждаго изъ нихъ остается мертвымъ; оно не чувствуетъ никакой симпатiи къ вещамъ, - иначе человѣкъ вѣрилъ бы въ нихъ, а не въ ходячiя фразы. Да, ни малѣйшей симпатiи даже къ вещамъ, что же говорить о симпатiи къ людямъ, себѣ подобнымъ! Онъ вовсе не можетъ находиться въ единенiи съ людьми; онъ анархичный человѣкъ. Единенiе возможно только среди искреннихъ людей,- и здѣсь оно осуществляется въ концѣ концовъ неизбѣжно.

Обратите вниманiе на одно положенiе, слишкомъ часто игнорируемое или даже совершенно упускаемое изъ виду въ этомъ спорѣ, именно, что нѣтъ никакой необходимости, чтобы человѣкъ самъ открывалъ ту истину, въ которую онъ затѣмъ вѣритъ, и притомъ какъ бы искренно онъ ни вѣрилъ въ нее. Великiй человѣкъ, мы сказали, бываетъ всегда искреннимъ человѣкомъ, и это первое условiе его величiя. Но чтобы быть искреннимъ, не обязательно вовсе быть великимъ. Природа и время вообще не знаютъ такой необходимости; она имѣетъ мѣсто лишь въ извѣстныя злополучныя эпохи всеобщей развращенности. Человѣкъ можетъ усвоить и затѣмъ переработать самымъ искреннимъ образомъ въ свое собственное достоянiе то, что онъ получаетъ отъ другого, и чувствовать при этомъ безпредѣльную благодарность къ другому! Все достоинство оригинальности не въ новизнѣ, а въ искренности. Вѣрующiй человѣкъ - оригинальный человѣкъ; во что бы онъ ни вѣрилъ, онъ вѣритъ въ силу собственнаго разумѣнiя, а не въ силу разумѣнiя другого человѣка. Каждый сынъ Адама можетъ быть искреннимъ человѣкомъ, оригинальнымъ въ этомъ смыслѣ; и нѣтъ такого смертнаго, который былъ бы осужденъ на неизбѣжную неискренность. Цѣлыя эпохи, называемыя нами вѣками вѣры, оригинальны; всѣ люди въ такiя эпохи или большинство ихъ искренни. Это - великiе и плодотворные вѣка; всякiй работникъ, во всякой сферѣ работаетъ тогда на пользу не призрачнаго, а существеннаго; всякiй трудъ приводитъ къ извѣстному результату; общiй итогъ такихъ трудовъ великъ; ибо все въ нихъ, какъ неподдѣльное, стремится къ одной цѣли; всякiй трудъ даетъ новое приращенiе и ничто не причиняетъ убытка. Здѣсь - истинное единенiе, истинно царская преданность во всемъ величiи, все истинное и блаженное, насколько бѣдная земля можетъ дать людямъ блаженство.

Почитанiе героевъ! О, конечно, разъ человѣкъ самостоятеленъ, оригиналенъ, правдивъ или какъ бы тамъ иначе мы не называли его, значитъ, онъ дальше всякаго другого въ мiрѣ отъ нежеланiя воздать должную дань уваженiя и повѣрить въ истину, провозглашаемую другими людьми. Все это располагаетъ, побуждаетъ и непреодолимо заставляетъ его не вѣрить лишь въ мертвыя формулы другихъ людей, въ ходячiя фразы и неправды. Человѣкъ проникаетъ въ истину, если его глаза открыты и благодаря только тому, что его глаза открыты: неужели ему нужно закрывать ихъ для того, чтобы полюбить своего учителя истины? Только онъ и можетъ собственно любить съ искренней благодарностью и неподдѣльной преданностью сердца героя-учителя, освобождающаго его изъ мрака и возвѣщающаго ему свѣтъ. Развѣ, дѣйствительно, такой человѣкъ не является истиннымъ героемъ и укротителемъ змѣй, достойнымъ глубокаго почтенiя! Черное чудовище, ложь, нашъ единственный врагъ въ этомъ мiрѣ, лежитъ поверженный благодаря его доблести. Это именно онъ завоевалъ мiръ для насъ! Посмотрите, развѣ люди не почитали самого Лютера, какъ настоящаго папу, какъ своего духовнаго отца, ибо онъ въ дѣйствительности и былъ такимъ отцомъ? Наполеонъ становится королемъ среди перешедшаго всякiя границы возмущенiя санкюлотизма. Почитанiе героевъ никогда не умираетъ и не можетъ умереть. Преданность и авторитетность вѣчны въ нашемъ мiрѣ; и это происходитъ отъ того, что они опираются не на внѣшность и прикрасы, а на дѣйствительность и искренность. Вѣдь не съ закрытыми же глазами вы вырабатываете свое "личное сужденiе"; нѣтъ, напротивъ, открывъ ихъ какъ можно пошире и устремивъ на то, что можно видѣть! Миссiя Лютера состояла въ ниспроверженiи всякихъ ложныхъ папъ и властелиновъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ она возвѣщала грядущую жизнь и силу, хотя бы и въ отдаленномъ будущемъ, новыхъ, настоящихъ авторитетовъ.

Всѣ эти свободы и равенства, избирательныя урны, независимости и такъ далѣе мы будемъ считать, слѣдовательно, за явленiя временнаго характера; это вовсе еще не послѣднее слово. Хотя таковой порядокъ продлится повидимому долгое время и онъ даритъ всѣхъ насъ довольно печальной путаницей, тѣмъ не менѣе мы должны принять его, какъ наказанiе за наши прегрѣшенiя въ прошломъ, какъ залогъ неоцѣнимыхъ благъ въ будущемъ. Люди понимаютъ, что они должны на всѣхъ путяхъ жизни оставить призраки и возвратиться къ факту, должны,- чего бы это ни стоило. Что можете вы сдѣлать съ подставными папами и съ вѣрующими, отказавшимися отъ своего личнаго сужденiя, съ шарлатанами, претендующими повелѣвать олухами? Одно только горе и злополучiе! Вы не можете образовать никакого товарищества изъ неискреннихъ людей; вы не можете соорудить зданiя безъ помощи свинцоваго отвѣса и уровня: подъ прямымъ угломъ одинъ къ другому! Все это революцiонное движенiе, начиная съ протестантизма, подготовляетъ, на мой взглядъ, одинъ благодѣтельнѣйшiй результатъ: не уничтоженiе культа героевъ, а скорѣе, сказалъ бы я, цѣлый мiръ героевъ. Если герой означаетъ искренняго человѣка, почему бы каждый изъ насъ не могъ стать героемъ? Да, цѣлый мiръ, состоящiй изъ людей искреннихъ, вѣрующихъ; такъ было, такъ будетъ снова, иначе не можетъ быть! Это будетъ мiръ настоящихъ поклонниковъ героевъ: нигдѣ истинное превосходство не встрѣчаетъ такого почитанiя какъ тамъ, гдѣ всѣ - истинные и хорошiе люди! Но мы должны обратиться къ Лютеру и его жизни.

Лютеръ родился въ Эйслебенѣ, въ Саксонiи; онъ явился на свѣтъ Божiй 10-го ноября 1483 года. Такая честь выпала на долю Эйслебена, благодаря одному случаю. Родители реформатора были бѣдные рудокопы; они проживали въ небольшой деревенькѣ Мора, близъ Эйслебена, и пришли въ городъ на зимнюю ярмарку. Среди ярмарочной толкотни жена Лютера почувствовала приступы родовъ; ее прiютили въ одномъ бѣдномъ домѣ и здѣсь она родила мальчика, который и былъ названъ Мартиномъ Лютеромъ. Обстановка довольно странная, она наводитъ на многiя размышленiя. Эта бѣдная frau Лютеръ,- она пришла съ мужемъ, руководимая своими мелкими нуждами; пришла, чтобы продать, быть можетъ, мотокъ нитокъ, высученныхъ ею, и купить какiя-либо необходимыя по зимнему времени мелочи для своего скуднаго домашняго обихода; въ цѣломъ мiрѣ въ этотъ день, казалось, не было пары людей болѣе ничтожной, чѣмъ нашъ рудокопъ и его жена. И однако, что, въ сравненiи съ нимъ, оказались всѣ императоры, папы и властелины? Здѣсь родился - еще разъ - могущественный человѣкъ; свѣту, исходившему изъ него, предстояло пылать, подобно маяку, въ теченiи долгихъ вѣковъ и эпохъ; весь мiръ и его исторiя ожидали этого человѣка. Странное дѣло, великое дѣло. Мнѣ невольно вспоминается другой историческiй моментъ, другое рожденiе при обстановкѣ, еще болѣе убогой, восемнадцать вѣковъ тому назадъ. Но какъ жалки всякiя слова, какiя мы можемъ сказать по поводу этого рожденiя и потому намъ подобаетъ не говорить о немъ, а только думать въ молчанiи! Вѣкъ чудесъ прошелъ? Нѣтъ, вѣкъ чудесъ существуетъ постоянно!

Лютеръ родился въ бѣдности, росъ въ бѣдности и былъ вообще однимъ изъ самыхъ бѣдныхъ людей; я нахожу, что все это вполнѣ соотвѣтствовало его назначенiю здѣсь, на землѣ, и что все это было разумно предусмотрѣно провидѣнiемъ, которое руководило имъ, какъ оно руководитъ нами и всѣмъ мiромъ. Ему приходилось нищенствовать, ходить отъ двери къ двери и пѣть ради куска хлѣба, какъ дѣлали школьники въ тѣ времена. Тяжелая, суровая необходимость была спутникомъ бѣднаго мальчика; ни люди, ни обстоятельства не считали нужнымъ прикрываться ложной маской, чтобы потворствовать Мартину Лютеру. Онъ росъ такимъ образомъ не среди призраковъ, а среди самой дѣйствительности жизни. Будучи слабымъ ребенкомъ, хотя грубая внѣшность его производила иное впечатлѣнiе, съ душой алчущей и широко объемлющей, богато одаренной всякими способностями и чувствительностью, онъ сильно страдалъ. Но передъ нимъ стояла опредѣленная задача: ознакомиться съ дѣйствительностью, чего-бы это ни стоило, и вынесенныя такимъ образомъ познанiя сдѣлать своимъ неотъемлемымъ достоянiемъ; передъ нимъ стояла задача возвратить весь мiръ назадъ къ дѣйствительности, ибо онъ слишкомъ ужъ долго жилъ призрачностью! Юношу вскормили зимнiя вьюги; онъ росъ среди безнадежнаго мрака и лишенiй, чтобы, въ концѣ концовъ, выступить изъ своей бурной Скандинавiи сильнымъ, какъ истый человѣкъ, какъ христiанскiй Одинъ, настоящiй Торъ, явившiйся еще разъ съ своимъ громовымъ молотомъ, чтобы поразить довольно-таки безобразныхъ iотуновъ и гигантовъ-монстровъ.

Рѣшительнымъ моментомъ въ его жизни повидимому была, какъ мы можемъ легко это себѣ представить, смерть друга Алексѣя, убитаго молнiею у воротъ Эрфурта. Хорошо-ли, худо-ли, но все отрочество Лютера протекло въ жестокой борьбѣ; однако несмотря на всевозможнаго рода препятствiя, его необычайно сильный умъ, жаждавшiй познанiй, скоро сказался, и отецъ Мартина, понявшiй, несомнѣнно, что сынъ его могъ-бы проложить себѣ дорогу въ свѣтъ, отправилъ его изучать право. Такимъ образомъ передъ Лютеромъ открывалась широкая дорога. Не чувствуя особеннаго влеченiя къ какой-либо опредѣленной профессiи, онъ согласился на предложенiе отца; ему было тогда девятнадцать лѣтъ отъ роду. Однажды Мартинъ вмѣстѣ съ другомъ Алексѣемъ отправился навѣстить своихъ престарѣлыхъ родителей, жившихъ въ Мансфельдѣ; на обратномъ пути близъ Эрфурта ихъ настигла грозовая буря; молнiя ударила въ Алексѣя и онъ упалъ мертвымъ къ ногамъ Лютера. - Что такое наша жизнь? жизнь, улетучивающаяся въ одинъ мигъ, сгорающая, какъ пергаментный свертокъ, уходящая въ черную пучину вѣчности? Что значатъ всѣ земныя отличiя, канцлерское и королевское достоинства? Они вдругъ никнутъ и уходятъ туда! Земля разверзается подъ ними; одинъ мигъ - ихъ нѣтъ, и наступаетъ вѣчность. Лютеръ, пораженный до глубины сердца, рѣшилъ посвятить себя Богу, исключительному служенiю Богу. Несмотря на всѣ доводы отца и друзей, онъ поступилъ въ эрфуртскiй монастырь августинцевъ.

Это событiе представляло, вѣроятно, первую свѣтлую точку въ жизни Лютера; воля его въ первый разъ выразилась въ своемъ чистомъ видѣ и выразилась рѣшительнымъ образомъ; но это была пока всего лишь единая свѣтлая точка въ атмосферѣ полнаго мрака. Онъ говоритъ о себѣ, что былъ благочестивымъ монахомъ: "ich bin ein frommer Mönch gewesen"! что онъ честно, не жалѣя трудовъ, боролся, стремясь осуществить на самомъ дѣлѣ воодушевлявшую его возвышенную идею; но это мало его удовлетворяло. Его страданiя не утишились, а скорѣе, напротив, возросли до безконечности. Не тяжелыя работы, не подневольный трудъ всякаго рода, который ему приходилось нести на себѣ, какъ послушнику монастыря, отягощали его; - нѣтъ, глубокую и пылкую душу этого человѣка обуревали всевозможнаго рода черныя сомнѣнiя и колебанiя; онъ считалъ себя, повидимому, обреченнымъ на скорую смерть и еще на нѣчто гораздо худшее, чѣмъ смерть. Нашъ интересъ къ бѣдному Лютеру усиливается, когда мы узнаемъ, что въ это время онъ жилъ въ ужасномъ страхѣ передъ невыразимымъ бѣдствiемъ, ожидавшимъ его: онъ думалъ, что осужденъ на вѣчное проклятiе. Не говоритъ ли подобное самосознанiе о кротости и искренности человѣка? Что такое былъ онъ, и на какомъ основанiи ему можно было разсчитывать на царствiе небесное! Онъ, который зналъ одно только горе и унизительное рабство. Вѣсть, возвѣщенная ему относительно спасенiя, была слишкомъ благою, чтобы онъ могъ повѣрить ей. Онъ не могъ понять, какимъ образомъ человѣческая душа можетъ быть спасена, благодаря постамъ, бдѣнiямъ, формальностямъ и мессамъ? Онъ испытывалъ страшную муку и блуждалъ, теряя равновѣсiе, надъ краемъ бездоннаго отчаянiя.

Около этого времени ему попалась подъ руку въ эрфуртской библiотекѣ старая латинская библiя. Конечно это была для него счастливая находка. Онъ никогда до тѣхъ поръ не видѣлъ библiи. Она научила его кое-чему другому, чѣмъ посты и бдѣнiя. Одинъ изъ братьевъ-монаховъ благочестиваго поведенiя также оказалъ ему поддержку. Теперь Лютеръ уже зналъ, что человѣкъ былъ спасенъ, благодаря не мессамъ, а безконечной милости Господа: предположенiе, во всякомъ случаѣ болѣе вѣроятное. Постепенно онъ окрѣпъ въ своихъ мнѣнiяхъ и сталъ чувствовать себя, какъ-бы прочно утвердившимся на скалѣ. Нѣтъ ничего удивительнаго, что онъ глубоко чтилъ библiю, принесшую ему такое несказанное счастiе. Онъ цѣнилъ ее, какъ можетъ цѣнить подобный человѣкъ слово Всевышняго, и рѣшилъ руководиться ею во всемъ, чему неуклонно и слѣдовалъ втеченiи всей своей жизни, до самой смерти.

Такимъ образомъ для него разсѣялась, наконецъ, тьма; это было его полное торжество надъ тьмой, его, какъ выражаемся мы, обращенiе; для него же лично - самая важная эпоха въ жизни. Съ этихъ поръ, само собою разумѣется, спокойствiе и ясность его духа должны были все возрастать и возрастать; его великiе таланты и добродѣтели - получать все большiй и большiй вѣсъ и значенiе, сначала въ монастырѣ, а затѣмъ во всей странѣ, и самъ онъ становиться все болѣе и болѣе полезнымъ на всякомъ честномъ поприщѣ жизни; все это составляло лишь естественный результатъ совершившагося въ немъ переворота. И дѣйствительно, августинскiй орденъ возлагаетъ на него разныя порученiя, какъ на талантливаго и преданнаго человѣка, способнаго успѣшно работать на пользу общаго дѣла; курфирстъ саксонскiй Фридрихъ, прозванный Мудрымъ, и по-истинѣ мудрый и справедливый государь, обращаетъ на него свое вниманiе, какъ на человѣка выдающагося, дѣлаетъ его профессоромъ въ новомъ виттенбергскомъ университетѣ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и проповѣдникомъ въ Виттенбергѣ. Честнымъ исполненiемъ своихъ обязанностей, какъ и вообще всякаго дѣла, за которое онъ брался, Лютеръ завоевываетъ себѣ въ спокойной атмосферѣ общественной жизни все большее и большее уваженiе со стороны всѣхъ честныхъ людей.

Римъ Лютеръ посѣтилъ въ первый разъ, когда ему было двадцать семь лѣтъ; онъ былъ посланъ туда, какъ я сказалъ, съ порученiемъ отъ своего монастыря. Папа Юлiй второй и вообще все то, что происходило тогда въ Римѣ, должно было поразить умъ Лютера и наполнить душу его изумленiемъ. Онъ шелъ сюда, какъ во святой городъ, онъ шелъ къ трону Божьяго первосвященника на землѣ; и онъ нашелъ... мы знаемъ, что онъ нашелъ! Массу мыслей, несомнѣнно, породило все видѣнное въ головѣ этого человѣка, мыслей, изъ которыхъ о многихъ не сохранилось никакихъ свидѣтельствъ, а многiя, быть можетъ, онъ даже самъ не зналъ, какъ высказать. Этотъ Римъ, эти лицемѣрные священники, блиставшiе не красой святости, а своими пышными одеждами, все это - фальшь; но что за дѣло до этого Лютеру? Развѣ онъ, ничтожный человѣкъ, можетъ реформировать весь мiръ? Онъ былъ далекъ отъ подобныхъ мыслей. Скромный человѣкъ, отшельникъ, съ какой стати ему было вмѣшиваться въ дѣла мiра сего? Это - задача людей, несравненно болѣе сильныхъ, чѣмъ онъ. Его-же дѣло - мудро направлять свои собственныя стопы по пути жизни. Пусть онъ хорошо исполняетъ это незамѣтное дѣло; все-же остальное, какъ-бы ужасно и зловѣще ни казалось оно,- въ рукахъ Бога, а не его.

Любопытно знать, какiе получились-бы результаты, если-бы римское папство не затронуло Лютера, если-бы оно, двигаясь по своей великой разрушительной орбитѣ, не пересѣкло подъ прямымъ угломъ его маленькой стези и не вынудило его перейти въ наступленiе. Съ достаточной вѣроятностью можно допустить, что въ такомъ случаѣ онъ не вышелъ-бы въ виду злоупотребленiй Рима изъ своего мирнаго настроенiя, предоставляя Провидѣнiю и Богу на небесахъ считаться съ ними! Да, это былъ скромный, спокойный человѣкъ, нескорый на рѣшенiе выступить въ непочтительную борьбу съ авторитетными лицами. Передъ нимъ, говорю я, стояла опредѣленно и ясно его собственная задача: исполнять свой долгъ, направлять свои собственные шаги по правильному пути въ этомъ мiрѣ темнаго беззаконiя и сохранить живой свою собственную душу. Но римское первосвященство встало прямо передъ нимъ на пути: даже тамъ, далеко, въ Виттенбергѣ, оно не оставляло его, Лютера, въ покоѣ. Онъ дѣлалъ представленiя, не уступалъ, доходилъ до крайностей; его отлучили и снова отлучили, и такимъ образомъ дѣло дошло до вызова на борьбу. Этотъ моментъ въ исторiи Лютера заслуживаетъ особеннаго вниманiя. Не было, быть можетъ, въ мiрѣ другого человѣка, столь-же кроткаго и покойнаго и который вмѣстѣ съ тѣмъ наполнилъ-бы мiръ такой распрей! Никто не можетъ отрицать, что Лютеръ любилъ уединенiе, тихую, трудовую жизнь, любилъ оставаться въ тѣни; что въ его намѣренiя вовсе не входило сдѣлаться знаменитостью. Знаменитость, - что значила для него знаменитость? Цѣлью, къ которой онъ шелъ, совершая свой путь въ этомъ мiрѣ, были безконечныя небеса и онъ шелъ къ этой цѣли безъ малѣйшихъ колебанiй и сомнѣнiй: въ теченiи нѣсколькихъ лѣтъ онъ долженъ или достигнуть ея, или на вѣки утерять ее изъ виду! Мы не станемъ ничего говорить здѣсь противъ той плачевнѣйшей изъ всѣхъ теорiй, которая ищетъ объясненiя гнѣва, впервые охватившаго сердце Лютера и породившаго, въ концѣ концовъ, протестантскую реформацiю, въ закоренѣлой, чисто торгашеской злобѣ, существовавшей между августинцами и доминиканцами. Тѣмъ-же, кто придерживается еще и въ настоящее время такого мнѣнiя, если только подобные люди существуютъ, мы скажемъ: подымитесь сначала нѣсколько повыше, подымитесь въ сферу мысли, гдѣ возможно было-бы судить о Лютерѣ и вообще о людяхъ, подобныхъ ему, съ иной точки зрѣнiя, чѣмъ безумiе; тогда мы станемъ спорить съ вами.

Но вотъ Виттенбергъ посѣтилъ монахъ Тецель и сталъ вести здѣсь свою скандальную торговлю индульгенцiями. Его послалъ на торговое дѣло папа Левъ X, заботившiйся объ одномъ только,- какъ-бы собрать хоть немного денегъ, а во всемъ остальномъ представлявшiй собою, повидимому, скорѣе язычника, чѣмъ христiанина, если только онъ вообще былъ чѣмъ либо. Прихожане Лютера также покупали индульгенцiи и затѣмъ заявляли ему въ исповѣдальной комнатѣ, что они уже запаслись прощенiемъ грѣховъ. Лютеръ, если онъ не хотѣлъ оказаться человѣкомъ лишнимъ на своемъ посту, лжецемъ, тунеядцемъ и трусомъ даже въ той маленькой средѣ, в которой онъ составлялъ центръ и которая была подвластна ему,- долженъ былъ выступить противъ индульгенцiй и громко заявить, что онѣ - пустяки, прискорбная насмѣшка, что никакой человѣкъ не можетъ получить черезъ нихъ прощенiя грѣховъ. Таково было начало всей реформацiи. Мы знаемъ, какъ она развивалась, начиная съ этого перваго публичнаго вызова, брошеннаго Тецелю, и до послѣдняго дня въ октябрѣ 1517 г.,- путемъ увѣщанiй и доводовъ, распространяясь все шире, подымаясь все выше, пока не хлынула наконецъ неудержимой волной и не охватила всего мiра. Лютеръ всѣмъ сердцемъ своимъ желалъ потушить эту бѣду, равно какъ и разныя другiя бѣды; онъ все еще былъ далекъ отъ мысли доводить дѣло до раскола въ церкви, до возмущенiя противъ папы, главы христiанства. Элегантный папа-язычникъ, не обращавшiй особеннаго вниманiя на самого Лютера и его доктрины, рѣшилъ однако положить конецъ шуму, который тотъ производилъ; впродолженiи трехъ лѣтъ онъ испытывалъ разныя мягкiя средства и въ концѣ концовъ призналъ за лучшее прибѣгнуть къ огню. Онъ осудилъ писанiя безпокойнаго монаха на сожженiе черезъ палача, а самого его повелѣлъ привезти связаннаго въ Римъ, намѣреваясь вѣроятно и съ нимъ поступить подобнымъ-же образомъ. Такъ именно погибли столѣтiемъ раньше Гусъ, Iеронимъ. Огонь - короткiй разговоръ. Бѣдный Гусъ: онъ пришелъ на Констанцкiй соборъ, заручившись всевозможными обѣщанiями относительно своей личной безопасности и принявъ всевозможныя мѣры предосторожности; онъ былъ человѣкъ серьезный, непричастный мятежному духу; они-же немедленно бросили его въ подземную каменную тюрьму, которая имѣла "три фута въ ширину, шесть въ вышину и семь въ длину", они сожгли его, чтобы никто въ этомъ мiрѣ не могъ слышать его правдиваго голоса; они удушили его въ дыму и огнѣ. Это было не хорошо сдѣлано!

Я, съ своей стороны, вполнѣ оправдываю Лютера, что онъ на этотъ разъ рѣшительно возсталъ противъ папы. Элегантный язычникъ, со своимъ всесожигающимъ декретомъ, воспламенилъ благородный и справедливый гнѣвъ въ самомъ отважномъ сердцѣ, какое только билось въ ту пору въ человѣческой груди. Да, это было самое отважное и вмѣстѣ съ тѣмъ самое кроткое, самое миролюбивое сердце; но теперь оно пылало гнѣвомъ. Какъ! Я обратился къ вамъ со словомъ истины и умѣренности, я имѣлъ въ виду законнымъ образомъ, насколько человѣческая немощь дозволяетъ, содѣйствовать распространенiю истины Божьей и спасенiю душъ человѣческихъ, а вы, намѣстники Бога на землѣ, отвѣчаете мнѣ палачомъ и огнемъ! Вы хотите сжечь меня и слово, возвѣщенное мною, и такимъ образомъ отвѣтить на посланiе, которое исходитъ отъ самого Бога и которое я пытался передать вамъ? Вы - не намѣстники Бога; вы - намѣстники кого-то другого! Такъ я думаю! Я беру вашу буллу: она - опергаментившаяся ложь; я сжигаю ее. Таковъ мой отвѣтъ, а вы вольны затѣмъ поступить, какъ признаете нужнымъ. Свой исполненный негодованiя шагъ Лютеръ совершилъ 10-го декабря 1520 г., т.е. три года спустя послѣ возникновенiя конфликта: въ этотъ именно день онъ сжегъ "при громадномъ стеченiи народа" декретъ, возвѣщавшiй огонь, "у Эльстерскихъ воротъ Виттенберга". Виттенбергъ смотрелъ и издавалъ "клики". Весь мiръ смотрелъ. Папѣ не слѣдовало вызывать этихъ "кликовъ". Это были возгласы, знаменовавшiе пробужденiе народовъ. Кроткое, невозмутимое сердце германца долго выносило безропотно выпадавшiя на его долю невзгоды; но въ концѣ концовъ ихъ оказалось больше, чѣмъ оно могло вынести. Слишкомъ долго властвовалъ надъ нимъ формализмъ, языческiй папизмъ, всякаго рода ложь и призраки: и вотъ еще разъ нашелся человѣкъ, который осмѣлился сказать всѣмъ людямъ, что мiръ Божiй держится не на призракахъ, а на реальностяхъ, что жизнь - истина, а не ложь!

Въ сущности, какъ мы уже замѣтили выше, намъ слѣдуетъ разсматривать Лютера, какъ пророка, ниспровергающаго идоловъ, какъ человѣка, возвращающаго людей назадъ, къ дѣйствительности. Такова вообще роль великихъ людей и учителей. Магометъ говорилъ, обращаясь къ своимъ соплеменникамъ: эти ваши идолы - дерево; вы обмазываете ихъ воскомъ и масломъ, и мухи липнутъ къ нимъ; они - не боги, говорю я вамъ, они - черное дерево! Лютеръ говорилъ, обращаясь къ папѣ: то, что вы называете "отпущенiемъ грѣховъ", представляетъ собою лоскутъ бумаги, сдѣланной изъ тряпки и исписанной чернилами, только лоскутъ и больше ничего; такой-же лоскутъ представляетъ и все то, что похоже на ваше "отпущенiе". Одинъ только Богъ можетъ простить грѣхи. Что такое папство, духовное главенство въ церкви Божiей? Развѣ это одинъ пустой призракъ, состоящiй лишь изъ внѣшняго обличiя и пергамента? Нѣтъ, это - внушающiй благоговѣйный ужасъ фактъ. Божья церковь не призракъ, небеса и адъ - не призракъ. Я опираюсь на нихъ; вы привели меня къ этому. Опираясь на нихъ, я, бѣдный монахъ, сильнѣе, чѣмъ вы. Я одинъ, у меня нѣтъ друзей, но я опираюсь на истину самого Бога; вы-же, съ своими тiарами, тройными шляпами, со всѣми своими сокровищами и арсеналами, небесными и земными громами опираетесь на ложь дьявола! Вы вовсе не такъ сильны!

Сеймъ въ Вормсѣ и появленiе на немъ Лютера 17-го апрѣля 1521 года можно разсматривать, какъ величайшее событiе въ современной европейской исторiи, какъ дѣйствительную исходную точку всей послѣдующей исторiи цивилизацiи. Послѣ безконечныхъ переговоровъ и диспутовъ, дѣло подходило, наконецъ, къ развязкѣ. На сеймъ собрались: юный императоръ Карлъ V, всѣ нѣмецкiе принцы, папскiе нунцiи, духовныя и свѣтскiя власти; явился и Лютеръ, который долженъ былъ отвѣтить самолично, - отрекается онъ или нѣтъ отъ своихъ словъ. По одну сторону возсѣдали блескъ и сила мiра сего, по другую - стоялъ одинъ только человѣкъ, вставшiй на защиту истины Божiей, сынъ бѣднаго рудокопа Ганса Лютера... Люди близкiе уговаривали его не идти на сеймъ, напоминали ему судьбу, постигшую Гуса, но онъ не внималъ ихъ словамъ. Наконецъ, когда онъ въѣзжалъ уже въ городъ, къ нему вышли навстрѣчу его многочисленные друзья и еще разъ предостерегали и горячо убѣждали его отказаться отъ своего намѣренiя. Но онъ отвѣтилъ имъ: "если-бы въ Вормсѣ было столько-же чертей, сколько черепицъ на кровляхъ, то и тогда я поѣхалъ-бы". По-утру, когда Лютеръ шелъ въ сеймъ, окна и крыши домовъ были усѣяны массой народа; нѣкоторые обращались къ нему и торжественно убѣждали не отрекаться: "кто отринетъ меня передъ людьми"! кричали ему, какъ-бы въ видѣ торжественнаго заклинанiя и просьбы. Не такова-ли также была въ дѣйствительности и наша мольба, мольба всего мiра, томившагося въ духовномъ рабствѣ, парализованнаго чернымъ призракомъ кошмара, химерой въ тройной шляпѣ, называющей себя отцемъ въ Богѣ, и не молили-ли мы также въ то время: "освободи насъ; это зависитъ отъ тебя; не покидай насъ"!

Лютеръ не покинулъ насъ. Его рѣчь, длившаяся два часа, отличалась искренностью и была исполнена благоразумiя и почтительности; онъ не выходилъ изъ рамокъ подчиненiя всему тому, что законнымъ образомъ могло требовать себѣ повиновенiя; но во всемъ остальномъ онъ не признавалъ никакого подчиненiя. Все, написанное имъ, сказалъ онъ, принадлежитъ отчасти лично ему, а отчасти позаимствовано имъ изъ Слова Божьяго. Все, что принадлежитъ ему, не свободно отъ человѣческихъ недостатковъ; тутъ, безъ сомнѣнiя, сказался и несдержанный гнѣвъ, и ослѣпленiе, и многое другое; и онъ почелъ-бы для себя великимъ блаженствомъ, если-бы могъ вполнѣ освободиться отъ всего этого. Но что касается мыслей, опирающихся на дѣйствительную истину и Слово Божiе, то отъ нихъ отказаться онъ не можетъ. И какъ бы онъ могъ это сдѣлать? "Опровергните меня, заключилъ онъ свою рѣчь, доводами изъ священнаго писанiя или какими-либо иными ясными и истинными аргументами; иначе я не могу отказаться отъ своихъ словъ. Ибо не безопасно и неблагоразумно поступать противъ своей совѣсти, въ чемъ-бы то ни было. Я стою здѣсь, передъ вами. Говорю вамъ, я не могу поступать иначе; Богъ да поможетъ мнѣ"! Это былъ, сказали мы, величайшiй моментъ въ современной исторiи человѣчества. Англiйскiй пуританизмъ, Англiя и ея парламенты, Америка и вся громадная работа, совершенная человѣчествомъ въ эти два столѣтiя; французская революцiя, Европа и все ея дальнѣйшее развитiе до настоящаго времени,- зародыши всего этого лежатъ тамъ: если-бы Лютеръ въ тотъ моментъ поступилъ иначе, все приняло-бы другой оборотъ! Европейскiй мiръ требовалъ отъ него, такъ сказать, отвѣта на вопросъ: суждено-ли ему погрязать вѣчно, все глубже и глубже, во лжи, зловонномъ гнiенiи, въ ненавистной проклятой мертвечинѣ, или-же онъ долженъ - какого бы напряженiя это ни стоило ему - отбросить отъ себя ложь, излечиться и жить?

Какъ извѣстно, вслѣдъ за реформацiею наступили великiя войны, распри, наступило всеобщее разъединенiе, и все это длилось до нашихъ дней и въ настоящее время далеко еще не завершилось вполнѣ. По этому поводу было высказано великое множество разныхъ сужденiй и обвиненiй. Несомнѣнно, всѣ эти распри представляютъ печальное зрѣлище; но въ концѣ концовъ какое отношенiе имѣютъ онѣ къ Лютеру и его дѣлу? Странно возлагать отвѣтственность за все на реформацiю. Когда Геркулесъ направилъ рѣку въ конюшни царя Авгiя, чтобы очистить ихъ, то, я не сомнѣваюсь, всеобщее замѣшательство, вызванное такимъ необычайнымъ обстоятельствомъ, было немалое, но я думаю, что въ этомъ повиненъ былъ не Геркулесъ, а кое-кто другой! Съ какими-бы тяжелыми послѣдствiями не была сопряжена реформацiя, но она должна была совершиться, она просто-на-просто не могла не совершиться. Всѣмъ папамъ и защитникамъ папъ, укоряющимъ, сѣтующимъ и обвиняющимъ, цѣлый мiръ отвѣчаетъ такъ: разъ навсегда - ваше папство стало ложью. Намъ нѣтъ дѣла до того, какъ прекрасно оно было нѣкогда, какъ прекрасно оно по вашимъ словамъ и въ настоящее время, мы не можемъ вѣрить въ него; всею силою нашего разума, даннаго намъ всевышнимъ небомъ для руководства въ жизни, мы убѣждаемся, что съ этихъ поръ оно потеряло свою достовѣрность. Мы не должны вѣрить въ него, мы не будемъ стараться вѣрить въ него, - мы не смѣемъ. Оно - ложно. Мы оказались-бы измѣнниками противъ подателя всякой истины, если бы осмѣлились признавать его за истину. Пусть же оно, это папство, исчезнетъ, пусть что-либо другое займетъ его мѣсто; съ нимъ мы не можемъ болѣе имѣть никакого дѣла. Ни Лютеръ, ни его протестантизмъ не повинны въ войнахъ; за нихъ отвѣтственны тѣ лживые кумиры, которые принудили его протестовать. Лютеръ поступилъ, какъ всякiй человѣкъ, созданный Богомъ, не только имѣетъ право поступать, но и обязанъ въ силу священнаго долга: онъ отвѣтилъ лжи, когда она спросила его: вѣришь-ли въ меня? - Нѣтъ! Такъ слѣдовало поступить во всякомъ случаѣ, даже не входя въ разсмотрѣнiе, чего это будетъ стоить. Я нисколько не сомнѣваюсь, что нашъ мiръ находится на пути къ единенiю, на пути къ умственной и матерiальной солидарности гораздо болѣе возвышенной, чѣмъ всякое папство и феодализмъ въ ихъ лучшую пору, что такое единенiе неизбѣжно наступитъ. Но, оно можетъ наступить и осуществиться лишь въ томъ случаѣ, если будетъ опираться на фактъ, а не на призракъ и видимость. До единенiя-же, обоснованнаго на лжи и предписывающаго людямъ творить ложь словомъ или дѣломъ, намъ во всякомъ случаѣ не должно быть никакого дѣла. Миръ? Но, вѣдь, животная спячка - также миръ; въ зловонной могилѣ - также миръ. Мы жаждемъ не мертвеннаго, а жизненнаго мира.

Отдавая однако должное несомнѣннымъ благамъ, которыя несетъ съ собою новое, не будемъ несправедливы къ старому. Старое также было нѣкогда истиннымъ. Во времена Данте не зачѣмъ было прибѣгать къ софизмамъ, самоослѣпленiю и всякаго рода другимъ безчестнымъ ухищренiямъ, чтобы считать его за истинное. Оно было тогда благомъ; нѣтъ, мало того, мы можемъ сказать, что сущность его заключаетъ въ себѣ непреходящее благо. Возгласъ: "Долой папство!" былъ бы безумiемъ въ ту пору. Говорятъ, что папство продолжаетъ развиваться и указываютъ при этомъ на увеличивающееся число церквей и т.д. Однако подобнаго рода аргументы слѣдуетъ считать самыми пустыми, какiе только когда-либо приводились. Крайне любопытный способъ доказательства: сосчитать немногiя папскiя капеллы, прислушаться къ нѣкоторымъ протестантскимъ словопренiямъ, - къ этой глухо жужжащей, снотворной глупости, которая до сихъ поръ величаетъ себя протестантской, - и сказать: смотрите, протестантизмъ мертвъ, папизмъ проявляетъ большую жизнедѣятельность, папизмъ переживетъ его! Снотворныя глупости, ихъ не мало, именующiя себя протестантскими, дѣйствительно мертвы; но протестантизмъ не умеръ еще, насколько мнѣ извѣстно! Протестантизмъ произвелъ за это время своего Гете, своего Наполеона, германскую литературу и французскую революцiю; все это - довольно замѣтные признаки жизненности для всякаго, кто не станетъ съ умысломъ закрывать себѣ глаза! Да, въ сущности говоря, что-же еще проявляетъ въ настоящее время жизнь, кромѣ протестантизма? Почти все остальное живетъ, можно сказать, исключительно гальванической, искусственной, а вовсе не долговѣчной и непосредственной жизнью.

Папство можетъ возводить новыя капеллы; и благо ему, - пусть оно такъ и поступаетъ до конца. Но папство не можетъ возродиться, какъ не можетъ возродиться язычество, въ которомъ также коснѣютъ до сихъ поръ нѣкоторыя страны. Въ самомъ дѣлѣ, въ данномъ случаѣ происходитъ тоже самое, что и во время морского отлива: вы видите, какъ волны колеблются здѣсь и тамъ на отлогомъ берегу; проходитъ нѣсколько минутъ,- вы не можете сказать, какъ идетъ отливъ; но посмотрите черезъ полчаса, гдѣ вода,- посмотрите черезъ полстолѣтiя, гдѣ ваше папство! Увы, если-бы нашей Европѣ не угрожала иная болѣе серьезная опасность чѣмъ возрожденiе бѣднаго, древняго папства! И Торъ также можетъ дѣлать усилiя, чтобы ожить... Самыя эти колебанiя взадъ и впередъ имѣютъ впрочемъ извѣстное значенiе. Бѣдное, старое папство не погибло еще окончательно, какъ погибъ Торъ; оно будетъ еще жить въ теченiи нѣкотораго времени; оно должно жить: старое, скажемъ мы, никогда не погибаетъ, пока все существенно хорошее, заключающееся въ немъ, не перейдетъ въ практику новаго. Пока еще возможно дѣлать хорошее дѣло, придерживаясь римско-католическаго исповѣданiя или, что то-же, пока еще возможно вести честную жизнь, слѣдуя ему, до тѣхъ поръ отдѣльные люди будутъ исповѣдывать его и слѣдовать ему, свидѣтельствуя тѣмъ о его жизненности. И оно будетъ до тѣхъ поръ мозолить глаза намъ, отвергающимъ его, пока мы также не усвоимъ и не осуществимъ въ своей жизни всей истины, заключающейся въ немъ. Тогда и только тогда оно потеряетъ всякую прелесть для людей. Оно имѣетъ извѣстный смыслъ и потому продолжаетъ существовать; пусть же оно существуетъ такъ долго, какъ можетъ.

Мы заговорили о войнахъ и кровопролитiяхъ, наступившихъ вслѣдъ за реформацiей. Въ какомъ отношенiи къ нимъ находится Лютеръ? Отмѣчу, прежде всего, тотъ замѣчательный фактъ, что всѣ эти войны имѣли мѣсто послѣ его смерти. Вызванная имъ распря не переходила въ борьбу съ оружiемъ въ рукахъ, пока онъ былъ живъ. По моему мнѣнiю, этотъ фактъ свидѣтельствуетъ о его величiи во всѣхъ отношенiяхъ. Крайне рѣдко встрѣчаются люди, которые, вызвавъ громадное общественное движенiе, не погибали бы сами, подхваченные его волной! Такова обычная судьба революцiонеровъ. Лютеръ же оставался въ значительной степени полновластнымъ господиномъ вызванной имъ величайшей революцiи: протестанты всякаго положенiя и всякихъ профессiй обращались постоянно къ нему за совѣтами; и онъ провелъ эту революцiю мирнымъ путемъ, оставаясь неизмѣнно въ центрѣ ея. Чтобы достигнуть такого результата, человѣкъ долженъ обладать способностями настоящаго вождя; онъ долженъ умѣть проникать въ истинную суть дѣла при какихъ бы то ни было обстоятельствахъ, и отважно, какъ подобаетъ истинно сильному человѣку, держаться за нее, чтобъ и другiе истинные люди могли сгруппироваться вокругъ его. Иначе онъ не сохранитъ за собою руководящей роли. Необычайныя способности Лютера, сказывавшiяся въ его всегда ясныхъ и глубокихъ сужденiяхъ, въ его между прочимъ молчанiи, терпимости, умѣренности, представляютъ весьма замѣчательный фактъ въ виду тѣхъ обстоятельствъ, при которыхъ ему приходилось дѣйствовать.

Я упомянулъ о терпимости Лютера. Это была настоящая неподдѣльная терпимость: онъ различалъ, что существенно и что несущественно; несущественное онъ оставлялъ безъ вниманiя. Однажды къ нему обратились съ жалобой, что какой-то реформатскiй проповѣдникъ "не хочетъ проповѣдывать безъ рясы". Хорошо, отвѣтилъ Лютеръ; какой-же вредъ причиняетъ ряса человѣку? "Пусть онъ облачается въ рясу и проповѣдуетъ; пусть облачается, если онъ находитъ это удобнымъ для себя!". Его поведенiе во время дикаго разгрома иконъ въ Карлштадтѣ, въ дѣлѣ анабаптистовъ, въ крестьянской войнѣ свидѣтельствуетъ о благородной силѣ, не имѣющей ничего общаго съ жестокостью. Благодаря своему вѣрному взгляду, онъ всегда быстро угадывалъ, въ чемъ дѣло, и, какъ человѣкъ сильный и правдивый, указывалъ благоразумный выходъ, и всѣ люди слѣдовали за нимъ. Литературныя произведенiя Лютера характеризуютъ его съ такой же стороны. Правда, дiалектика его разсужденiй устарѣла для нашего времени; но читатель до сихъ поръ находитъ въ нихъ какую то особенную прелесть. И дѣйствительно, благодаря грамматически правильному слогу, они довольно удобочитаемы до сихъ поръ. Заслуга Лютера въ исторiи литературы громаднѣйшая, - его языкъ сталъ всеобщимъ литературнымъ языкомъ. Хотя его двадцать четыре фолiанта in quarto [лат. in quarto "въ четвертую часть листа", старый печатный форматъ, когда на одномъ листѣ помѣщалось четыре листа книги.- Ф.З.] написаны нехорошо, но они вѣдь писаны спѣшно, съ цѣлями совершенно не литературными. Во всякомъ случаѣ я не читалъ другихъ книгъ, въ которыхъ чувствовалась бы подобная же могучая, неподдѣльная, скажу, благородная сила. Лютеръ поражаетъ васъ своей грубой правдивостью, неотесанностью, простотою, своимъ грубымъ, безъ всякой примѣси, чувствомъ и силой. Онъ брызжетъ во всѣ стороны свѣтомъ; его бьющiя по сердцу идiоматическiя фразы, кажется, проникаютъ въ самую сокровенную тайну вопроса. И вмѣстѣ съ тѣмъ - мягкiй юморъ, даже нѣжная любовь, благородство, глубина... Этотъ человѣкъ, несомнѣнно, могъ бы быть также и поэтомъ! Но ему предстояло не писать, а дѣлать эпическую поэму. Я считаю его великимъ мыслителемъ, на что дѣйствительно указываетъ уже величiе его сердца.

Рихтеръ говоритъ о языкѣ Лютера, что "слова его - полусраженiя". Въ самомъ дѣлѣ это такъ. Характерная особенность Лютера заключается въ томъ, что онъ могъ сражаться и побѣждать, что онъ представлялъ истинный образецъ человѣческой доблести. Тевтонская раса отличается вообще доблестью, это - ея характерная черта; но изъ всѣхъ тевтонцевъ, о которыхъ имѣются письменныя свидѣтельства, не было человѣка болѣе отважнаго, чѣмъ Лютеръ, не было смертнаго сердца дѣйствительно болѣе храбраго, чѣмъ сердце великаго реформатора. Вызовъ на поединокъ "чертей" въ Вормсѣ не былъ пустымъ бахвальствомъ съ его стороны, какъ это могло бы показаться въ настоящее время. Лютеръ вѣрилъ, что существуютъ черти, духи, обитающiе въ преисподней и постоянно подкарауливающiе человѣка. Въ своихъ сочиненiяхъ онъ часто возвращается къ этому предмету, что вызываетъ у нѣкоторыхъ жалкое зубоскальство. Въ Вартбургѣ, въ комнатѣ, гдѣ Лютеръ занимался переводомъ Библiи, показываютъ до сихъ поръ черное пятно на стѣнѣ, необычайное свидѣтельство необычайнаго поединка. Лютеръ переводилъ одинъ изъ псалмовъ; долгая работа и воздержанiе отъ пищи истощили его; онъ чувствовалъ общее разслабленiе. Какъ вдругъ передъ нимъ является какой-то гнусный призракъ съ неопредѣленными очертанiями; Лютеръ принялъ его за дьявола, пришедшаго помѣшать ему работать: онъ вскочилъ и бросилъ вызовъ сатанинскому исчадiю, пустивъ въ него чернильницу, и призракъ разсѣялся! Пятно, любопытная память многознаменательнаго событiя, сохранилось до сихъ поръ. Въ настоящее время любой аптекарскiй ученикъ можетъ сказать намъ, что слѣдуетъ думать объ этомъ привидѣнiи въ научномъ смыслѣ; но сердце человѣческое не можетъ доказать болѣе убѣдительнымъ образомъ своего безстрашiя, какъ бросивъ подобный дерзкiй вызовъ въ лицо самому аду: ни на землѣ, ни подъ землей нѣтъ такого страшилища, передъ которымъ оно сробѣло бы. Довольно таки безстрашное сердце! "Дьяволъ зналъ, пишетъ Лютеръ по поводу одного случая, что причиной въ данномъ случаѣ является вовсе не страхъ, испытываемый мною. Я видѣлъ и вызывалъ на борьбу безчисленное множество дьяволовъ". Герцогъ Георгъ, великiй лейпцигскiй недругъ его, "герцогъ Георгъ не сравняется съ дьяволомъ" - далеко ему до дьявола! "Еслибы у меня было какое либо дѣло въ Лейпцигѣ, я поѣхалъ бы туда верхомъ, хотя бы на меня устремились цѣлые потоки герцоговъ Георговъ, потоки въ видѣ девятидневнаго непрекращающагося ливня". Не малая уйма герцоговъ, и онъ не страшится пуститься верхомъ на встрѣчу имъ!

Сильно заблуждаются тѣ, кто думаетъ, что отвага Лютера вытекла изъ жестокости, что это было одно только грубое, непокорливое упрямство и дикость. Многiе думаютъ такъ, но это далеко невѣрно. Дѣйствительно, бываетъ безстрашiе, происходящее отъ отсутствiя мысли или привязанностей, когда человѣкомъ овладѣваетъ ненависть и глупое неистовство. Мы не цѣнимъ особенно высоко отваги тигра! Другое дѣло Лютеръ. Нельзя придумать болѣе несправедливаго противъ него обвиненiя, чѣмъ подобное обвиненiе въ одномъ лишь свирѣпомъ насилiи; ибо это было самое благородное сердце, полное жалости и любви, какимъ въ дѣйствительности бываетъ всегда всякое истинно отважное сердце. Тигръ бѣжитъ передъ болѣе сильнымъ врагом; тигра мы не можемъ считать храбрымъ въ томъ смыслѣ, какой дается нами этому слову; онъ только свирѣпъ и жестокъ. Тогда какъ великому, дикому сердцу Лютера было знакомо трогательное, нѣжное дыханiе любви, нѣжное, какъ любовь ребенка или матери: дыханiе честное и свободное отъ всякаго ханжества, простое и безъискусственное въ своемъ выраженiи, чистое, какъ вода, просачивающаяся изъ скалы. А это угнетенное настроенiе духа, отчаянiе и самоотчужденiе, которое испытывалъ онъ въ дни юности, развѣ все это не было слѣдствiемъ того же необычайнаго, глубокомысленнаго благородства, слѣдствiемъ привязанностей, слишкомъ жгучихъ, слишкомъ возвышенныхъ? Такова судьба, постигающая всѣхъ людей, подобныхъ поэту Кауперу. Для поверхностнаго изслѣдователя Лютеръ можетъ казаться человѣкомъ боязливымъ, слабымъ; скромность, привязчивая, трепещущая нѣжность составляли его главныя отличительныя черты. Такое сердце воодушевляется обыкновенно благородною отвагой, разъ оно, пылая небеснымъ огнемъ, принимаетъ вызовъ.

Въ Застольныхъ разговорахъ Лютера, посмертной книгѣ анекдотовъ и афоризмовъ, собранныхъ его друзьями, книгѣ наиболѣе интересной въ настоящее время изъ всѣхъ оставленныхъ имъ, заключается не мало цѣнныхъ данныхъ, такъ сказать, изъ первыхъ рукъ, характеризующихъ его, какъ человѣка. Поведенiе его у смертнаго одра младшей дочери, необычайно спокойное, величественное и любящее, производитъ самое трогательное впечатлѣнiе. Онъ покоряется тому, что его маленькая Магдалина должна умереть, но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ невыразимо страстно желаетъ, чтобы она жила; пораженный благоговѣйнымъ ужасомъ, онъ слѣдитъ въ своихъ мысляхъ за полетомъ ея маленькой души черезъ невѣдомыя царства. Да, онъ былъ пораженъ благоговѣйнымъ ужасомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ глубоко чувствовалъ свое несчастье (мы это ясно видимъ) и былъ искрененъ, ибо, несмотря на всѣ догматическiя исповѣданiя вѣры и символы, чувствовалъ, что все наше знанiе, все вообще возможное человѣческое знанiе есть собственно ничто. Его маленькая Магдалина будетъ съ Богомъ; такъ Богъ хочетъ; для Лютера, какъ и для другихъ великихъ людей, въ этой мысли также заключалось все; исламъ [т.е. мы должны подчиняться Богу.- Ф.З.] - все.

Однажды въ полночь онъ глядѣлъ на небо изъ своего уединеннаго Патмоса [Мѣсто ссылки апостола Iоанна.- Ф.З.], кобурскаго замка, и видѣлъ необъятно громадный сводъ, по которому плыли длинныя полосы облаковъ, - безмолвныя, вытянутыя, громадныя. Кто поддерживаетъ все это? "Никто изъ людей никогда не видѣлъ колоннъ, и однако небесный сводъ держится". Богъ поддерживаетъ его. Мы должны знать, что Богъ великъ, что Богъ благъ, и вѣрить въ тѣхъ случаяхъ, когда мы не можемъ видѣть.- Возвращаясь однажды изъ Лейпцига домой, онъ былъ пораженъ видомъ созрѣвшей жатвы: какимъ образомъ выросъ здѣсь этотъ золотисто-желтый злакъ на прекрасномъ, тонкомъ стеблѣ, свѣсивъ свою золотистую голову и волнуясь въ такомъ изобилiи? Разрыхленная земля, по милостивому соизволенiю Господа, произвела его еще разъ, произвела насущный хлѣбъ человѣка! Однажды вечеромъ при закатѣ солнца Лютеръ видѣлъ, какъ какая-то маленькая птичка мостилась на ночь въ Виттенбергскомъ саду. Выше этой маленькой птички, говоритъ Лютеръ, - звѣзды и глубокое небо цѣлыхъ мiровъ; однако она сложила свои маленькiя крылышки и спитъ; она съ полнымъ довѣрiемъ прилетѣла сюда на покой, какъ въ свой собственный домъ. Создатель и для нея также устроилъ домъ! И подобныхъ жизнерадостныхъ проявленiй вы встрѣчаете немало у Лютера: у него было по-истинѣ великое, свободное, человѣческое сердце. Обычная рѣчь его отличается безъискусственнымъ благородствомъ, идiоматичностью, выразительностью, неподдѣльностью. То тамъ, то здѣсь она блещетъ удивительными поэтическими красотами. Всякiй чувствуетъ, что это говоритъ его великiй братъ-человѣкъ. Лютеръ любилъ музыку, и въ этой привязанности сказались всѣ его глубокiя чувства и стремленiя. Онъ изливалъ въ звукахъ своей флейты то, чего его глубокое, дикое сердце не могло выразить словами. Черти, говоритъ онъ, бѣжали, заслышавъ его флейту. Съ одной стороны, вызовъ на смертный бой, а съ другой, необыкновенная любовь къ музыкѣ: таковы, я могу сказать, два противоположные полюса великой души; между ними помѣщается все великое.

По выраженiю лица Лютера, мнѣ кажется, мы можемъ уже судить, что это былъ за человѣкъ. Лучшiе портреты Кранаха изображаютъ дѣйствительно настоящаго Лютера. У него грубое простонародное лицо съ огромными надглазными дугами и бровями, подобными выступающимъ скаламъ, что служитъ обыкновенно выраженiемъ суровой энергiи; лицо, съ перваго взгляда производящее даже отталкивающее впечатлѣнiе. Однако на всѣхъ чертахъ его лежитъ печать какой-то дикой безмолвной скорби; въ особенности въ глазахъ свѣтится эта неподдающаяся описанiю меланхолiя, обычная спутница всякаго благороднаго возвышеннаго душевнаго движенiя, налагающая и на все остальное печать истиннаго благородства. Лютеръ, какъ мы сказали, умѣлъ смѣяться; но онъ умѣлъ также и плакать. Слезы также были его удѣломъ, слезы и тяжелый трудъ. Основу его жизни составляла грусть, серьезность. Въ послѣднiе дни своей жизни, послѣ всѣхъ трiумфовъ и побѣдъ, онъ говоритъ о себѣ изъ глубины сердца, что усталъ жить; онъ замѣчаетъ, что одинъ только Богъ можетъ и хочетъ управлять ходомъ вещей и что, быть можетъ, день Страшнаго Суда не далекъ. Для самого-же себя онъ желалъ только одного, чтобы Богъ избавилъ его отъ выпавшаго на его долю труда и послалъ-бы ему смерть и покой. Плохо понимаютъ Лютера тѣ, кто ссылается на вышеприведенныя слова съ цѣлью дискредитировать его. Лютеръ, скажу я, истинно великiй человѣкъ; великiй по уму, по отвагѣ, по любви и правдивости своей; я считаю его однимъ изъ наиболѣе достойныхъ любви и наиболѣе дорогихъ намъ людей. Онъ величествененъ, не какъ высѣченный изъ камня обелискъ, а какъ альпiйская скала! Простой, честный, самобытный, онъ поднялся вовсе не для того, чтобы быть великимъ, совсѣмъ не для того, совершенно съ иной цѣлью! О, да, этотъ неукротимый гранитъ подымаетъ высоко и мощно свою вершину къ небесамъ; но въ разсѣлинахъ его - ключи, прекрасныя зеленыя долины, усѣянныя цвѣтами! Настоящiй духовный герой и пророкъ, появившiйся еще разъ среди насъ! Истинный сынъ природы и дѣйствительности, которому будутъ признательны до небесъ прошедшiе, настоящiе и многiе послѣдующiе вѣка!


Лукасъ Кранахъ. Мартинъ Лютеръ

Наиболѣе интересную фазу протестантскаго движенiя для насъ, англичанъ, представляетъ пуританизмъ. На родинѣ Лютера протестантизмъ скоро выродился въ безплодное дѣло; теперь уже онъ не религiя собственно, не вѣрованiе, а скорѣе пустое бряцанье телеологической аргументацiи; онъ не коренится уже болѣе въ сердцѣ человѣческомъ. Сущность его составляетъ теперь скептицизмъ и словопренiе, начиная съ распри, поднятой Густавомъ-Адольфомъ до вольтерiанизма, до самой французской революцiи! Но на нашемъ островѣ возникъ пуританизмъ, который съ теченiемъ времени окрѣпъ и, принявъ форму пресбитерiанизма, сталъ нацiональной церковью Шотландiи. Пуританизмъ былъ дѣйствительнымъ дѣломъ сердца и онъ породилъ весьма крупные въ общей жизни человѣчества результаты. Въ извѣстномъ смыслѣ можно сказать, что онъ представляетъ единственную форму протестантизма, ставшую настоящей вѣрой, дѣйствительнымъ общенiемъ сердца съ небомъ и запечатлѣвшую себя, какъ таковая, въ исторiи. Мы должны сказать нѣсколько словъ о Ноксѣ. Онъ былъ и самъ по себѣ замѣчательнымъ и отважнымъ человѣкомъ; но еще большее значенiе онъ имѣетъ, какъ главный iерей и основатель новой вѣры, ставшей религiей Шотландiи, Новой Англiи, религiей Оливера Кромвеля. Она еще не умерла, исторiи еще придется говорить о ней въ теченiи нѣкотораго времени!

Мы можемъ критиковать пуританизмъ, какъ намъ угодно; и, я думаю, всѣ мы найдемъ его крайне грубымъ и уродливымъ, но намъ и всѣмъ людямъ вмѣстѣ съ нами не трудно понять, что это было великое естественное движенiе: природа усыновила его и оно росло и теперь еще растетъ. Все совершается въ этомъ мiрѣ, какъ я выразился как-то, путемъ поединковъ и борьбы; сила, при правильномъ пониманiи, есть мѣрило всякаго достоинства. Дайте всякому дѣлу время и если оно можетъ преуспѣть, значитъ, оно - правое дѣло. Взгляните теперь на господство англо-саксовъ въ Америкѣ и сопоставьте этотъ фактъ съ такимъ мало значущимъ, повидимому, событiемъ, какъ отплытiе Мэйфлауэра, два вѣка тому назадъ, изъ Дельфта, гавани въ Голландiи! Если-бы мы непосредственностью своихъ чувствъ походили на грековъ, то несомнѣнно увидѣли-бы во всемъ этомъ цѣлую поэму, одну изъ тѣхъ громадныхъ поэмъ самой природы, какiя она пишетъ широкими штрихами на полотнѣ великихъ континентовъ. Ибо указанный нами фактъ былъ собственно началомъ новой жизни для Америки, гдѣ до тѣхъ поръ скитались разсѣянные поселенцы, представлявшiе, такъ сказать, тѣло, лишенное еще своего творческаго духа. Но вотъ бѣдные люди, изгнанные изъ своей родной страны и не сумѣвшiе хорошо устроиться въ Голландiи, рѣшаются переселиться въ Новый Свѣтъ. Невѣдомый материкъ покрывали тогда темные, непроходимые лѣса, населенные дикими, лютыми звѣрями, но все-же эти звѣри не были такъ люты, какъ палачи судебной палаты. Земля, думали они, доставитъ имъ средства пропитанiя, если они будутъ честно трудиться надъ нею; вѣчное небо будетъ распростираться надъ ихъ головою такъ же, какъ и здѣсь; они будутъ предоставлены самимъ себѣ, чтобы доброю жизнью въ этомъ временномъ мiрѣ приготовиться къ вѣчности и поклоняться своему Богу не идолопоклонническимъ образомъ, а такъ, какъ они считаютъ сообразнымъ съ истиной. Они соединили вмѣстѣ свои ничтожныя средства, наняли маленькiй корабль Мэйфлауэръ и приготовились къ отплытiю.

Въ "Исторiи пуританъ" Нила (Neal) разсказано подробно ихъ отплытiе; это была скорѣе торжественная церемонiя, походившая на настоящiй религiозный актъ. Отплывающiе вмѣстѣ съ своимъ пасторомъ сошли на берегъ, гдѣ ожидали ихъ братья, которыхъ они должны были покинуть теперь. Всѣ они соединились въ одной общей молитвѣ, чтобы Богъ сжалился надъ своими бѣдными дѣтьми и не покидалъ-бы ихъ въ этой пустынной дикой странѣ, ибо Онъ также создалъ и ее, ибо Онъ былъ тамъ также, какъ и здѣсь. О! эти люди, думаю я, потрудились немало! Маленькое дѣло, маленькое, какъ крошечный ребенокъ, становится со временемъ громаднымъ, если только оно было настоящимъ дѣломъ. Къ пуританизму относились тогда презрительно, его осмѣивали; но теперь никто уже не можетъ относиться къ нему такимъ образомъ. У пуританизма есть теперь мускулы и органы для защиты; онъ располагаетъ огнестрѣльными орудiями, морскими кораблями; его десять пальцевъ отличаются проворствомъ, а правая рука силой; онъ можетъ управлять кораблями, валить лѣсъ, двигать горами; онъ въ настоящее время - одна изъ самыхъ могучихъ силъ, какiя только существуютъ подъ нашимъ солнцемъ!

Въ исторiи Шотландiи, по моему мнѣнiю, всеобщiй интересъ и имѣетъ одна только эта эпоха реформацiоннаго движенiя, вызваннаго Ноксомъ. Печальное зрѣлище представляетъ дѣйствительно исторiя Шотландiи. Эта бѣдная, безплодная страна была вѣчно охвачена внутренними раздорами, распрями, кровопролитiями; народъ находился на самой крайней ступени огрубѣлости и нищеты, въ положенiи, быть можетъ, мало чѣмъ отличающемся отъ положенiя ирландскаго народа въ настоящее время. Ненасытные и жестокiе бароны не могли придти къ соглашенiю между собою даже относительно того, какъ имъ дѣлить добычу, награбленную у этихъ несчастныхъ рабовъ, и они всякiй разъ при переходѣ власти изъ рукъ въ руки дѣлали революцiю, какъ въ настоящее время колумбiйскiя республики; перемѣна въ министерствѣ влекла за собою обыкновенно повѣшенiе прежнихъ министровъ!.. "Отваги" во всемъ этомъ было довольно, я не сомнѣваюся; лютыхъ битвъ - и того больше; но шотландскiе бароны были во всякомъ случаѣ не отважнѣе, не лютѣе своихъ древнихъ предковъ, скандинавскихъ морскихъ королей, на подвигахъ которыхъ мы не сочли нужнымъ останавливаться.

Такимъ образомъ Шотландiя представляла какъ-бы страну, все еще не одухотворенную внутреннею жизнью; въ ней развивалось все только грубое, внѣшнее, полуживотное. Но вотъ наступаетъ реформацiя - и внутренняя жизнь загорается, такъ сказать, подъ ребрами этой внѣшней матерiальной мертвечины. Возникаетъ само собою дѣло, благороднѣйшее изъ всѣхъ дѣлъ, и пылаетъ подобно маяку, поставленному на вершинѣ; пламя вздымается высоко, уходитъ въ небеса, но вмѣстѣ съ тѣмъ оно доступно всѣмъ, живущимъ на землѣ; - благодаря этому, самый послѣднiй смертный можетъ стать не только гражданиномъ, но и членомъ видимой Христовой церкви, дѣйствительнымъ героемъ, если только онъ оказывается истиннымъ человѣкомъ!

Хорошо; такимъ образомъ получается, какъ я выражаюсь, цѣлая "нацiя героевъ", вѣрующая нацiя, среди которой героемъ становится не только великая душа, но всякiй человѣкъ, если онъ остается вѣрнымъ своему природному назначенiю, такъ какъ онъ будетъ тогда и великой душой! Мы видимъ, что подобное именно состоянiе человѣчество уже переживало подъ формою пресбитерiанства и оно снова будетъ переживать его подъ иными болѣе возвышенными формами; до тѣхъ-же поръ никакое прочное благое дѣло не можетъ имѣть мѣста. Это невозможно! скажутъ намъ. Вы сомнѣваетесь, возможно-ли? Не существовало-ли однако нѣчто подобное въ нашемъ мiрѣ, какъ фактъ дѣйствительный? Развѣ поклоненiе герою отсутствовало въ дѣлѣ Нокса? Или вы думаете, что мы созданы теперь изъ иной глины? Развѣ вестминстерское исповѣданiе вѣры прибавило что-нибудь новое къ душѣ человѣческой? Богъ создалъ душу человѣка. Онъ не осудилъ ни одной человѣческой души на жалкую жизнь по гипотезамъ, ходячимъ фразамъ, въ мiрѣ, наполненномъ такими-же гипотезами, ходячими фразами и всѣмъ прочимъ, къ чему приводитъ ихъ фатальное развитiе!..

Но возвратимся къ Шотландiи. Ноксъ, говорю я, сдѣлалъ великое дѣло для своего народа, онъ дѣйствительно воскресилъ его изъ мертвыхъ. Правда, произведенный имъ переворотъ нельзя назвать гладко обдѣланнымъ дѣломъ; но это было конечно желанное дѣло, и если-бы оно было проведено даже еще съ гораздо меньшимъ совершенствомъ, то все-таки мы сказали-бы, что оно обошлось недорого народу. Вообще подобныя дѣла нельзя считать дорогими при какихъ угодно жертвахъ, какъ самую жизнь. Народъ началъ жить: для него необходимо было сдѣлать прежде всего именно этотъ шагъ, чего-бы онъ ни стоилъ. Шотландская литература и шотландская мысль, шотландская промышленность, Джемсъ Уаттъ, Давидъ Юмъ, Вальтеръ Скоттъ, Робертъ Бöрнсъ: во всемъ этомъ, въ самой глубинѣ сердецъ этихъ людей и этихъ явленiй я вижу Нокса и его реформацiю. Я думаю, что не будь реформацiи, не существовало-бы и ихъ. Но что говорить о Шотландiи? Изъ Шотландiи пуританизмъ перешелъ въ Англiю, а затѣмъ въ Новую Англiю. Движенiе среди приверженцевъ англиканской церкви въ Эдинбургѣ превратилось во всеобщее столкновенiе, борьбу на пространствѣ всѣхъ этихъ странъ; и послѣ пятидесятилѣтней борьбы изъ него-же возникла такъ называемая наша "славная революцiя": Habeas Corpus, свободные парламенты и многое еще другое! Увы, не оправдываются-ли вполнѣ сказанныя нами выше слова, что масса людей, составляющихъ авангардъ, должна постоянно, подобно русскимъ солдатамъ, наполнять Швейднитскiй ровъ своими мертвыми тѣлами, чтобъ аррiергардъ могъ пройти по нимъ и добыть себѣ славу? Какая масса серьезныхъ, суровыхъ Кромвелей, Ноксовъ, бѣдныхъ крестьянъ ковинантеровъ (пресвитерiанцевъ), сражавшихся за самую жизнь и отстаивавшихъ ее въ недоступныхъ, топкихъ мѣстахъ, должны были бороться, страдать и погибнуть, жестоко осужденные, забрызганные грязью, - прежде чѣмъ прекрасная революцiя восьмидесяти восьми [Ошибка переводчика. На самомъ дѣлѣ - "восемьдесятъ восьмого". Имеется въ виду "Славная революцiя" 1688 г., когда англiйскiй парламентъ постановилъ изгнать Якова II изъ страны, а на тронъ пригласить правителя протестантской Голландiи Вильгельма Оранскаго.- Ф.З.] могла оффицiально пройти по трупамъ ихъ въ башмакахъ и шелковыхъ чулкахъ при всеобщихъ крикахъ одобренiя!

И вотъ теперь, триста лѣтъ спустя, нашъ великiй шотландецъ нуждается, подобно обвиняемому, въ защитѣ передъ лицомъ всего мiра. Печальный фактъ! Все дѣло въ томъ, что онъ былъ самымъ отважнымъ изъ всѣхъ шотландцевъ и что отвага его вылилась въ такой формѣ, какая была возможна по тогдашнему времени! Если-бы онъ былъ зауряднымъ человѣкомъ, онъ могъ-бы забиться куда-нибудь въ уголъ, подобно многимъ другимъ, Шотландiя оставалась-бы въ рабствѣ, а Ноксъ не поплатился-бы жестокимъ осужденiемъ. Изъ всѣхъ шотландцевъ онъ - единственный, по отношенiю къ которому его родина и весь мiръ находятся въ долгу. И теперь приходится точно выпрашивать, чтобы Шотландiя простила ему, что онъ имѣлъ для нея значенiе и цѣну цѣлыхъ миллiоновъ "безупречныхъ" шотландцевъ, не нуждающихся ни въ какомъ прощенiи! Онъ съ обнаженной грудью бросался въ бой; гребъ на французскихъ галерахъ, скитался въ изгнанiи, покинутый всѣми, среди бурь и непогоды; былъ осужденъ; раненъ въ своемъ домѣ; онъ велъ тяжелую жизнь настоящаго воина... Да, если этотъ мiръ былъ для него мѣстомъ воздаянiя, то онъ сдѣлалъ плохую авантюру! Я не стану выступать съ апологiей Нокса. Для него совершенно безразлично, что говорятъ о немъ люди теперь, спустя двѣсти пятьдесятъ или даже болѣе лѣтъ. Но мы, стоящiе теперь выше всѣхъ частностей его борьбы, живущiе при свѣтѣ его побѣды и пользующiеся плодами ея, мы, ради самихъ себя, должны поглубже заглянуть въ душу этого человѣка и несмотря на шумъ и распри, опутывающiя его, убѣдиться, чѣмъ онъ былъ на самомъ дѣлѣ.

Прежде всего я отмѣчу здѣсь, что Ноксъ вовсе не добивался положенiя пророка среди своего народа, онъ прожилъ сорокъ лѣтъ спокойной жизнью въ полной безъизвѣстности, прежде чѣмъ обратилъ на себя вниманiе. Онъ происходилъ изъ бѣднаго класса, получилъ образованiе въ одномъ изъ колледжей; затѣмъ былъ священникомъ, принялъ реформацiю и, повидимому, вполнѣ удовлетворялся тѣмъ, что самъ руководился свѣтомъ ея въ своей собственной жизни, никому не навязывая ея насильственно. Онъ жилъ въ качествѣ наставника въ разныхъ дворянскихъ семьяхъ и проповѣдывалъ, если находилась кучка людей, желавшихъ познакомиться съ его доктриной. Онъ рѣшилъ придерживаться во всемъ истины и говорить правду, когда его вызывали на бесѣду; на большую роль онъ не претендовалъ и не воображалъ себя способнымъ. Такимъ образомъ въ полной неизвѣстности Ноксъ прожилъ до сорока лѣтъ. Однажды, когда онъ вмѣстѣ съ другими реформатами выдерживалъ осаду въ замкѣ св.Андрея, всѣ они собрались на общую молитву; проповѣдникъ, окончивъ свое напутственное слово къ присутствовавшимъ тамъ передовымъ борцамъ за дѣло реформацiи, вдругъ сказалъ, что среди нихъ также вѣроятно найдутся люди, способные проповѣдывать, что всякiй человѣкъ съ сердцемъ и дарованiями священника долженъ въ настоящее время проповѣдывать, и что одинъ изъ нихъ - имя его Джонъ Ноксъ - имѣетъ именно такiя дарованiя и такое сердце. "Развѣ не такъ", спросилъ проповѣдникъ, обращаясь ко всѣмъ? "Въ чемъ-же заключается въ такомъ случаѣ его долгъ"? Присутствовавшiе отвѣтили утвердительно: если-бы такой человѣкъ продолжалъ хранить молчанiе, то это было-бы такъ-же преступно, какъ покинуть свой постъ. Бѣдному Ноксу пришлось встать съ своего мѣста и отвѣчать; но онъ не могъ произнести ни одного слова,- слезы хлынули у него ручьемъ и онъ бросился вонъ изъ капеллы. Эту сцену слѣдуетъ почаще вспоминать. Впродолженiи нѣсколькихъ дней Ноксъ испытывалъ крайне тяжелое состоянiе. Онъ чувствовалъ, какъ ничтожны были его способности по сравненiю съ величiемъ новой обязанности. Онъ чувствовалъ, какое крещенiе онъ долженъ былъ проповѣдывать теперь. И онъ "заливался слезами".

Наша общая характеристика героя, какъ человѣка прежде всего искренняго, вполнѣ приложима и къ Ноксу. Никто не можетъ отрицать, что, каковы-бы ни были вообще его достоинства и недостатки, онъ принадлежитъ къ числу самыхъ правдивыхъ людей. Благодаря какому-то особенному инстинкту онъ всегда тяготѣетъ къ истинѣ и факту; одна только истина существуетъ для него въ этомъ мiрѣ, а все остальное - призракъ и обманчивое ничто. Какой-бы жалкой и всѣми позабытой ни казалась дѣйствительность, въ ней и только въ ней онъ могъ найти для себя точку опоры. Послѣ взятiя замка св.Андрея, Ноксъ вмѣстѣ съ другими былъ сосланъ, какъ каторжникъ, на галеры, плававшiя по рѣкѣ Луарѣ. И вотъ здѣсь однажды какой-то офицеръ или священникъ, поставивъ передъ галерниками образъ Богоматери, потребовалъ, чтобы они, богохульники-еретики, преклонились передъ нимъ. Мать, Матерь Божiя, говорите вы? сказалъ Ноксъ, когда очередь дошла до него. Нѣтъ, вовсе не Матерь Божiя: это - "pented bredd"; это - кусокъ раскрашеннаго дерева, говорю я вамъ! Онъ приспособленъ скорѣе для того, чтобы плавать, по моему мнѣнiю, чѣмъ для того, чтобы ему поклонялись, прибавилъ Ноксъ, и бросилъ икону въ рѣку. Такое издѣвательство не могло конечно обойтись безъ самыхъ суровыхъ послѣдствiй; но, каковы-бы ни были послѣдствiя, Ноксъ не могъ измѣнить своему убѣжденiю: икона, передъ которой его заставляли преклониться, для него была и должна была оставаться дѣйствительно pented bredd,- поклоняться же куску раскрашеннаго дерева онъ былъ не въ силахъ.

Въ самыя трудныя минуты подневольной жизни онъ ободрялъ и увѣщевалъ своихъ товарищей не падать духомъ; онъ говорилъ, что дѣло, за которое они борятся,- справедливое дѣло, что оно обязательно должно восторжествовать и восторжествуетъ; что цѣлый мiръ не могъ-бы затушить его теперь. Дѣйствительность есть дѣло рукъ Божьихъ; она одна только всесильна. Не мало найдется всякихъ pented bredds, предъявляющихъ свои притязанiя на реальность, тогда какъ они приспособлены скорѣе для плаванiя, чѣмъ для почитанiя! Этотъ Ноксъ по-истинѣ могъ жить только фактомъ: онъ цѣпляется за дѣйствительность, какъ морякъ, потерпѣвшiй кораблекрушенiе, за скалу. Онъ представляетъ прекрасный примѣръ, какъ человѣкъ, благодаря именно искренности, становится героемъ. Да, Ноксъ обладалъ великимъ даромъ. У него былъ хорошiй, честный умъ, но не трансцендентнаго склада. Въ этомъ отношенiи онъ представляется довольно таки узкимъ, незначительнымъ человѣкомъ, по сравненiи съ Лютеромъ; но по глубоко прочувствованной, инстинктивной приверженности къ истинѣ, по искренности, какъ мы говоримъ, нѣтъ никого выше его; мало того, можно даже спросить, есть-ли кто равный ему? Въ немъ билось настоящее пророческое сердце. "Здѣсь покоится, сказалъ графъ Мортонъ на его могилѣ, тотъ, кто никогда не боялся лица человѣческаго". Онъ болѣе, чѣмъ кто либо другой изъ передовыхъ дѣятелей новаго времени, напоминаетъ древне-еврейскаго пророка. Та-же непреклонность, нетерпимость, суровая приверженность къ истинѣ Господа, производящая впечатлѣнiе нѣкоторой узости, тотъ-же безпощадный гнѣвъ, обрушивающiйся, во имя Господа, на голову всѣхъ, покидающихъ истину; однимъ словомъ передъ нами древне-еврейскiй пророкъ въ обличiи эдинбургскаго министра шестнадцатаго вѣка. Мы должны брать его такимъ, какъ онъ есть, и не требовать, чтобы онъ былъ инымъ.

Поведенiе Нокса съ королевою Марiею, его суровыя визитацiи, его упреки и выговоры служатъ предметомъ многочисленныхъ комментарiевъ. Чрезмѣрная жестокость и грубость Нокса вызываютъ въ насъ чувство негодованiя. Но когда мы прочтемъ подлинный разсказъ о всемъ происходившемъ между ними, когда мы услышимъ, что онъ дѣйствительно говорилъ и чего дѣйствительно добивался, то, я долженъ сказать, сочувствiе къ трагическому положенiю королевы быстро пропадаетъ. Его рѣчи не были ужъ на самомъ дѣлѣ такъ грубы; онѣ кажутся мнѣ даже утонченными, насколько конечно позволяли то обстоятельства! Ноксъ приходилъ къ ней не для того, чтобы говорить любезности,- онъ имѣлъ иную миссiю. Жестоко заблуждается тотъ, кто видитъ въ его бесѣдахъ съ королевой наглыя, площадныя рѣчи плебейскаго священника, обращенныя къ высокорожденной изысканной лэди; думать такъ значитъ не понимать цѣли и сущности этихъ рѣчей. Съ королевой Шотландiи, къ несчастью, невозможно было быть вѣжливымъ и въ то же время оставаться вѣрнымъ другомъ народа и поборникомъ шотландскихъ интересовъ. Всякiй человѣкъ, не желавшiй, чтобы его родная страна была превращена въ охотничье поле для честолюбивыхъ интригановъ Гизовъ и чтобы дѣло истиннаго Бога попиралось и повергалось подъ ноги лжи, формализма и дьявола,- не имѣлъ никакой возможности сдѣлать себя прiятнымъ собесѣдникомъ для королевы! "Лучше пусть плачутъ женщины, говорилъ Мортонъ, чѣмъ бородатые мужчины". Ноксъ представлялъ собою партiю конституцiонной оппозицiи. Помѣстной знати, которая, въ силу собственнаго своего положенiя, должна была-бы играть подобную роль, не оказалось на-лицо въ Шотландiи. Ноксъ принужденъ былъ выступить, такъ какъ не выступалъ никто другой. Несчастная королева! Но еще болѣе была-бы несчастна страна, если-бы этой королевѣ улыбнулось счастье! Сама Марiя, между прочимъ, не была лишена нѣкоторой язвительности. "Кто вы, сказала она однажды, что беретесь поучать дворянъ и государыню нашего королевства?" - "Сударыня, отвѣчалъ Ноксъ, я - подданный, рожденный въ томъ-же королевствѣ". Разумный отвѣтъ! Если "подданный" знаетъ правду и хочетъ высказать ее, то конечно не положенiе "подданнаго" мѣшаетъ ему сдѣлать это.

Мы порицаемъ Нокса за его нетерпимость. Да, конечно, лучше, чтобы каждый изъ насъ былъ по возможности болѣе терпимъ. Однако, несмотря на всѣ толки, которые велись и ведутся по этому поводу, что такое въ сущности терпимость? Терпимость побуждаетъ человѣка относиться снисходительно къ несущественному и всякiй разъ внимательно различать то, что существенно и что несущественно. Терпимость должна быть благородной, соразмѣренной, справедливой даже въ томъ случаѣ, когда человѣкъ подъ влiянiемъ гнѣва не можетъ больше терпѣть. Но, въ концѣ концовъ, мы живемъ вовсе не для того, чтобы терпѣть. Мы живемъ также для того, чтобы противостоять, обуздывать, побѣждать. Мы не должны "терпѣть" лжи, воровства, неправды, когда они наступаютъ на насъ. Мы должны сказать лжи: ты - ложь, ты нестерпима! Мы должны совладать съ ложью и покончить такъ или иначе съ нею, благоразумнымъ конечно образомъ! Я не стану здѣсь спорить о томъ, какимъ именно образомъ; наша главная забота, чтобы дѣло было сдѣлано. Въ этомъ смыслѣ Ноксъ, совершенно вѣрно, былъ нетерпимымъ человѣкомъ.

И развѣ можетъ человѣкъ, котораго отправляютъ на французскiя галеры и заставляютъ тамъ грести и т.п. за то, что онъ поучалъ народъ въ своей родной странѣ, развѣ можетъ такой человѣкъ, говорю я, постоянно находиться въ невозмутимо-кроткомъ настроенiи духа! Я не рѣшусь въ настоящую минуту утверждать, что Ноксъ отличался мягкимъ характеромъ; но я не могу также сказать, что у него былъ, какъ мы выражаемся, злой нравъ. Онъ рѣшительно не былъ злымъ человѣкомъ. Онъ боролся, страдалъ много и тяжело; его несомнѣнно воодушевляли добрыя и честныя чувства. Совершенно вѣрно, онъ могъ укорять королевъ и пользовался громаднымъ влiянiемъ среди гордой, безпокойной мѣстной знати, да, гордой, какова-бы она ни была во всѣхъ другихъ отношенiяхъ; не гоняясь за внѣшними атрибутами, онъ сохранялъ до самаго конца свой верховный авторитетъ и руководительство въ этомъ дикомъ королевствѣ, онъ, который былъ всего лишь "подданнымъ, рожденнымъ въ томъ же королевствѣ"; но все это само по себѣ только доказываетъ, что люди, близко стоявшiе подлѣ него, вовсе не видѣли въ немъ человѣка низкаго и язвительнаго; напротивъ, они считали его человѣкомъ въ глубинѣ сердца здоровымъ, сильнымъ, разсудительнымъ. Только такой человѣкъ и могъ вынести всѣ тяготы правленiя при существовавшихъ тогда обстоятельствахъ. Его осуждаютъ за то, что онъ разрушалъ соборы и т.д., какъ будто онъ былъ мятежникомъ, бунтовщикомъ, демагогомъ. Но познакомьтесь поближе съ дѣломъ и вы убѣдитесь, что въ дѣйствительности имѣлъ мѣсто какъ разъ обратный фактъ! Ноксу вовсе не-зачѣмъ было разрушать каменныя зданiя,- онъ стремился къ тому, чтобы изгнать проказу и тьму изъ жизни человѣческой. Мятежъ не былъ его стихiей и то, что ему пришлось такъ много поработать въ этомъ отношенiи, представляетъ трагическую особенность его жизни. Такой человѣкъ, какъ Ноксъ, всегда является прирожденнымъ врагомъ безпорядка, относится съ омерзѣнiемъ къ мысли жить въ безпорядкѣ. Но что-же изъ этого? Замаскированная, приглаженная ложь не есть вѣдь порядокъ; она - лишь общiй итогъ безпорядка. Порядокъ есть истина и все держится только истиною; поэтому порядокъ и ложь не могутъ существовать вмѣстѣ.

Ноксъ, какъ это ни странно послѣ всего того, что мы говорили о немъ, не прочь былъ иногда и пошутить. Эта черта въ немъ мнѣ очень нравится. Онъ дѣйствительно умѣлъ подмѣтить все смѣшное, благодаря чему и его исторiя, книга, написанная съ суровою серьезностью, проникнута любопытнымъ оживленiемъ. Вотъ два прелата входятъ въ глазговскiй каθедральный соборъ; они ведутъ межъ собою оживленный споръ о старшинствѣ; они быстро шагаютъ впередъ, толкаютъ другъ друга, дергаютъ за стихарь, и подъ конецъ начинаютъ размахивать своими посохами, какъ дубинами. Подобная сцена представляетъ для Нокса многознаменательное зрѣлище во всѣхъ отношенiяхъ. Не одно только издѣвательство, презрѣнiе, горечь слышите вы изъ устъ его; хотя, правда, всего этого сыпится вдоволь. Но вы видите также, какъ по его серьезному лицу пробѣгаетъ истинный, любящiй, озаряющiй смѣхъ; смѣхъ не громкiй,- вы сказали-бы, что онъ смѣется больше всего своими глазами. У Нокса было прямое братское сердце; въ немъ всякiй, знатный и незнатный, находитъ себѣ брата, и онъ искрененъ въ своихъ симпатiяхъ къ обоимъ. Въ старомъ эдинбургскомъ домѣ у него была также и бочка изъ Бордо. Веселый, общительный человѣкъ, онъ окружалъ себя людьми, которые любили его! Жестоко ошибается тотъ, кто видитъ въ Ноксѣ угрюмаго, раздражительнаго, крикливаго фанатика. Совсѣмъ невѣрно. Ноксъ былъ однимъ изъ солиднѣйшихъ людей. Практичный, терпѣливый, онъ умѣлъ примирять горячiя надежды съ осторожностью; человѣкъ чрезвычайно проницательный, наблюдательный, онъ спокойно разбирался во всемъ. Дѣйствительно, онъ обладалъ почти всѣми особенностями, типичными для современнаго шотландца: склонностью къ нѣкотораго рода сардоническому молчанiю, внутренней глубиною, сердцемъ, болѣе мужественнымъ, чѣмъ онъ самъ думалъ о томъ. Онъ обладалъ способностью ладить со всѣмъ тѣмъ, что не задѣваетъ его за живое: "подобныя вещи,- что такое представляютъ онѣ?" Но о томъ, что задѣваетъ его за живое, онъ будетъ говорить и будетъ говорить такъ, что весь мiръ станетъ его слушать: тѣмъ энергичнѣе, чѣмъ дольше приходилось ему молчать.

Нашъ шотландскiй пророкъ для меня вовсе не представляется ненавистнымъ человѣкомъ. Ему выпала на долю тяжелая борьба: онъ боролся съ папами и верховными властями; онъ терпѣлъ пораженiя, напрягался, велъ неустанную борьбу въ теченiе всей жизни; онъ работалъ веслами, какъ галерный рабъ, скитался въ изгнанiи. Да, это была по-истинѣ тяжелая борьба; но онъ выдержалъ ее. "Надѣетесь-ли вы?" спросили его въ послѣднюю минуту жизни, когда онъ не могъ уже говорить. Онъ поднялъ палецъ, "указалъ вверхъ своимъ пальцемъ"; такъ и скончался. Честь и хвала ему! Его трудъ никогда не умретъ. "Буква" въ его трудѣ умретъ, какъ умираетъ всякое произведенiе рукъ человѣческихъ, но духъ никогда не умретъ......

Еще одно слово относительно этой "буквы" въ трудѣ Нокса. Онъ хотѣлъ поставить священника выше короля,- вотъ въ чемъ, говорятъ, заключается его вина, которая не можетъ быть ему прощена. Другими словами, онъ стремился создать въ Шотландiи теократическое правительство. Такова въ дѣйствительности сущность всѣхъ его прегрѣшенiй, его главный грѣхъ. Что можно сказать въ оправданiе его? Совершенно вѣрно, Ноксъ сознательно или безсознательно хотѣлъ въ сущности теократiи, Божественнаго правительства. Онъ хотѣлъ, чтобы короли, первые министры и всякаго рода лица, власть имущiя, поступали въ общественныхъ и частныхъ дѣлахъ согласно Евангелiю Христа и признавали его за законъ, стоящiй выше всѣхъ другихъ законовъ. Онъ надѣялся, что такой порядокъ вещей осуществится когда-нибудь на дѣлѣ и что просьба - да прiидетъ Царствiе Твое - не будетъ болѣе пустымъ звукомъ. Онъ былъ глубоко огорченъ, когда увидѣлъ, какъ жадные свѣтскiе бароны загребали своими презрѣнными руками имущества, принадлежавшiя церкви; и когда онъ упрекалъ ихъ, говоря, что это не мiрское, а духовное имущество, и что оно должно быть обращено на дѣйствительныя церковныя нужды, на образованiе, школы, религiозныя потребности, то регентъ Морре отвѣтилъ ему, пожимая плечами: "все это благочестивыя бредни!" Таковъ идеалъ Нокса относительно справедливаго и истиннаго, и онъ ревностно стремился осуществить его. Если мы находимъ этотъ идеалъ слишкомъ узкимъ и неправильнымъ, то мы должны радоваться, что онъ не осуществилъ его, что идеалъ этотъ остался неосуществленнымъ, несмотря на разные попытки въ теченiи двухъ вѣковъ, и остается до сихъ поръ "набожными бреднями". Но какимъ образомъ мы можемъ осуждать его за стремленiе осуществить свой идеалъ? Теократiя, Божье правительство, это именно и есть то дѣло, за которое слѣдуетъ бороться. Всѣ пророки, ревностные священники имѣли въ виду эту же самую цѣль. Гильдебрантъ желалъ теократiи; Кромвель желалъ ея и боролся за нее; Магометъ достигъ ея. Но мало того, развѣ не ея именно желаютъ и должны въ сущности желать всѣ ревностные люди, называются-ли они священниками, пророками или какъ-либо иначе безразлично? Царство справедливости и истины или Законъ Божiй среди людей - вотъ въ чемъ состоитъ Небесный идеалъ (прекрасно называвшiйся во времена Нокса и вообще во всѣ времена откровенiемъ "Воли Божьей"), и всякiй реформаторъ всегда будетъ настаивать на все большемъ и большемъ приближенiи къ нему. Всѣ истинные реформаторы, какъ я сказалъ, по своей природѣ - священники и борятся за осуществленiе теократiи.

Въ какой мѣрѣ подобные идеалы могутъ быть осуществлены на дѣлѣ, и когда долженъ наступить конецъ нашему терпѣнiю, въ виду долгаго ихъ не осуществления,- это является всегда вопросомъ. Я думаю, что мы можемъ сказать вполнѣ свободно: пусть эти идеалы осуществляются сами собой, насколько они могутъ успѣть въ томъ. Если они составляютъ истинную вѣру людей, то всѣ люди, долго не видя ихъ осуществленными, неизбѣжно будутъ испытывать въ большей или меньшей мѣрѣ нетерпѣнiе. А что касается регентовъ Морре, пожимающихъ плечами и отвѣчающихъ словами: "Божественныя бредни!" - то въ нихъ недостатка никогда не будетъ. Мы-же, съ своей стороны, воздадимъ хвалу герою-священнику, который дѣлаетъ все зависящее отъ него, чтобы осуществить эти идеалы, который проводитъ свою жизнь въ благородномъ трудѣ, борется среди противорѣчiй, терпитъ злословiе, чтобы осуществить Царство Божiе на землѣ. Вѣдь земля не станетъ отъ этого ужъ слишкомъ божественной!

Бесѣда пятая. Герой, какъ писатель. Джонсон. Руссо. Бöрнсъ

Герои какъ боги, пророки, пастыри, все это - формы героизма, принадлежащiя древнимъ вѣкамъ, существовавшiя въ отдаленнѣйшiя времена; нѣкоторыя изъ нихъ давно уже съ тѣхъ поръ стали невозможными и никогда болѣе не появятся вновь въ нашемъ мiрѣ. Герой, какъ писатель - категорiя героизма, о которой мы намѣрены говорить сегодня - напротивъ, является всецѣло продуктомъ новыхъ вѣковъ, и до тѣхъ поръ, пока будетъ существовать удивительное искусство письма или скорописи, называемое нами печатанiемъ, можно думать, будетъ существовать и онъ, какъ одна изъ главныхъ формъ героизма во всѣ грядущiе вѣка. Герой-писатель съ разныхъ точекъ зрѣнiя представляетъ весьма своеобразное явленiе.

Онъ - новый человѣкъ, говорю я; онъ существуетъ едва-ли болѣе одного столѣтiя. Никогда прежде не было видано подобной фигуры, не было видано, чтобы великая душа жила изолированно такимъ необычнымъ образомъ; жила, стремясь передать вдохновенiе, наполняющее ее, въ печатныхъ книгахъ, найти себѣ мѣсто, обрѣсти средства существованiя въ зависимости отъ того, сколько людямъ угодно будетъ дать ей за работу. Не мало разныхъ предметовъ выносилось раньше на рынокъ, гдѣ они продавались и покупались по цѣнамъ, которыя устанавливались сами собой; но никогда еще не было ничего подобнаго, въ столь оголенной формѣ, съ вдохновенной мудростью геройской души. Этотъ человѣкъ, со своими авторскими правами и авторскимъ безправiемъ, на своемъ грязномъ чердакѣ, въ своемъ покрытомъ плѣсенью платьѣ, человѣкъ, управляющiй послѣ смерти изъ своей могилы цѣлыми нацiями и поколѣнiями, безразлично, хотѣли-ли, или не хотѣли они дать ему кусокъ хлѣба при жизни,- представляетъ поистинѣ необычайное зрѣлище! Трудно указать болѣе поразительную по своей неожиданности форму героизма.

Увы, уже съ древнихъ временъ герою приходится втискивать себя въ разныя странныя формы: люди никогда не знаютъ хорошо, что дѣлать съ нимъ, такъ чуждъ бываетъ имъ его внѣшнiй видъ! Намъ кажется абсурдомъ, что люди, въ своемъ грубомъ восхищенiи, принимали нѣкоего мудраго и великаго Одина за бога и поклонялись ему, какъ таковому; нѣкоего мудраго и великаго Магомета за боговдохновеннаго человѣка и съ религiознымъ рвенiемъ слѣдуютъ его ученiю вотъ уже впродолженiи двѣнадцати столѣтiй. Такъ; но, быть можетъ, настанетъ время, какъ я о томъ уже говорилъ, когда людямъ будетъ казаться еще болѣе абсурднымъ, что къ мудрому и великому Джонсону, Бöрнсу, Руссо ихъ современники относились, какъ, я не знаю, къ какимъ бездѣльникамъ, существовавшимъ въ мiрѣ лишь для того, чтобы забавлять праздность, и награжденнымъ ничтожными аплодисментами и нѣсколькими монетами, выброшенными имъ, чтобъ только они могли жить! А между тѣмъ, такъ какъ духовное всегда опредѣляетъ собою матерiальное, то именно такого писателя-героя мы должны считать самой важной личностью среди нашихъ современниковъ. Онъ, каковъ бы онъ ни былъ, есть душа всего. То, чему онъ поучаетъ, весь мiръ станетъ дѣлать и осуществлять. Обращенiе мiра съ нимъ служитъ самымъ многознаменательнымъ показанiемъ общаго настроенiя мiра. Всматриваясь внимательно въ его жизнь, мы можемъ проникнуть настолько глубоко, насколько это возможно для насъ при бѣгломъ обзорѣ, въ жизнь и тѣхъ своеобразныхъ столѣтiй, которыя породили его и въ которыхъ мы сами живемъ и трудимся.

Существуютъ писатели искреннiе и неискреннiе,- какъ и во всякихъ вещахъ и дѣлахъ бываетъ настоящее, бываетъ и поддѣльное. Если подъ героемъ слѣдуетъ понимать человѣка искренняго, въ такомъ случаѣ, говорю я, функцiя, выполняемая героемъ, какъ писателемъ, всегда будетъ самой почтенной и самой возвышенной функцiей; и нѣкогда хорошо понимали, что это была дѣйствительно самая возвышенная функцiя. Писатель-герой высказываетъ, какъ умѣетъ, свою вдохновенную душу, что можетъ вообще дѣлать всякiй человѣкъ при какихъ угодно обстоятельствахъ. Я говорю вдохновенную, ибо то, что мы называемъ "оригинальностью", "искренностью", "генiемъ", однимъ словомъ дарованiемъ героя, для котораго мы не имѣемъ надлежащаго названiя, означаетъ именно вдохновенность. Герой - тотъ, кто живетъ во внутренней сферѣ вещей, въ истинномъ, божественномъ, вѣчномъ, существующемъ всегда, хотя и незримо для большинства, подъ оболочкой временнаго и пошлаго: его существо тамъ; высказываясь, онъ возвѣщаетъ во внѣ этотъ внутреннiй мiръ поступкомъ или словомъ, какъ придется. Его жизнь, какъ мы сказали выше, есть частица жизни вѣчнаго сердца самой природы; такова жизнь и всѣхъ вообще людей, но многие слабые не знаютъ дѣйствительности и не остаются вѣрными ей; немногiе-же сильные - сильны, героичны, вѣчны, такъ какъ ничто не можетъ скрыть ее отъ нихъ. Писатель, какъ и всякiй герой, является именно для того, чтобы провозгласить, какъ умѣетъ, эту дѣйствительность. Въ сущности онъ выполняетъ ту-же самую функцiю, за исполненiе которой люди древнихъ временъ называли человѣка пророкомъ, священникомъ, божествомъ; для исполненiя которой, словомъ или дѣломъ, и посылаются въ мiръ всякаго рода герои.

Нѣмецкiй философъ Фихте когда-то прочелъ въ Эрлангенѣ въ высшей степени замѣчательный курсъ лекцiй по этому предмету: "Ueber das Wesen des Gelehrte", т.е. о существѣ писателя. Фихте, согласно трансцендентальной философiи, знаменитымъ представителемъ которой онъ является, устанавливаетъ прежде всего, что весь видимый, вещественный мiръ, въ которомъ мы совершаемъ свое жизненное дѣло на этой землѣ (въ особенности мы сами и всѣ люди), представляетъ какъ-бы извѣстнаго рода одѣянiе, чувственную внѣшность; что подъ всѣмъ этимъ, какъ сущность всего, лежитъ то, что онъ называетъ "божественной идеей мiра". Такова дѣйствительность, "кроющаяся въ глубинѣ внѣшности". Для массы людей не существуетъ вовсе никакой божественной идеи въ мiрѣ; они живутъ, какъ выражается Фихте, среди однихъ лишь внѣшностей, практичностей и призраковъ, не помышляя даже о томъ, чтобы подъ покровомъ всего этого существовало нѣчто божественное. Но писатель и является среди насъ именно для того, чтобы понять и затѣмъ открыть глаза всѣмъ людямъ на эту Божественную идею, которая съ каждымъ новымъ поколѣнiемъ раскрывается всякiй разъ инымъ, новымъ образомъ. Такъ выражается Фихте; и мы не станемъ вступать съ нимъ въ споръ по поводу его способа выраженiя. Онъ на свой ладъ обозначаетъ то, что я пытаюсь обозначить здѣсь другими словами, что въ настоящее время не имѣетъ никакого названiя, а именно: несказанный божественный смыслъ, полный блеска, удивленiя и ужаса, который лежитъ въ существѣ каждаго человѣка, присутствiе Бога, сотворившаго человѣка и все сущее. Магометъ поучалъ тому-же, говорилъ о томъ-же своимъ языкомъ. Одинъ - своимъ; это - то, что всѣ мыслящiя сердца тѣмъ или другимъ способомъ должны здѣсь проповѣдывать.

Итакъ Фихте считаетъ писателя пророкомъ или, какъ онъ предпочитаетъ выражаться, священникомъ, раскрывающимъ во всѣ вѣка людямъ смыслъ божественнаго: писатели, это - непрекращающееся жречество, изъ вѣка въ вѣкъ поучающее всѣхъ людей, что Богъ неизмѣнно присутствуетъ въ ихъ жизни; что вся "внѣшность", все, что мы можемъ видѣть въ мiрѣ, представляетъ лишь обличiе "божественной идеи мiра", одѣянiе того, что "лежитъ въ основанiи внѣшности". Истинному писателю такимъ образомъ всегда присуща извѣстная, признаваемая или не признаваемая мiромъ, святость: онъ - свѣтъ мiра, мiровой пастырь; онъ руководитъ людьми, подобно священному огненному столбу, въ ихъ объятомъ мракомъ странствованiи по пустынѣ времени. Фихте съ неукоснительной настойчивостью различаетъ истиннаго писателя, называемаго нами здѣсь писателемъ-героемъ, отъ многочисленной толпы фальшивыхъ, лишенныхъ героизма, писателей. Всякiй, кто не живетъ всецѣло божественной идеей, воплощенной въ мiрѣ, или, проникаясь только отчасти, не стремится, какъ къ единственному благу, проникнуться всецѣло ею, всякiй такой человѣкъ, - пусть онъ живетъ чѣмъ угодно другимъ, въ величайшемъ блескѣ и благополучiи, - не писатель; это, какъ выражается Фихте, - жалкiй кропатель (Stümper), или, въ лучшемъ случаѣ, если онъ принадлежитъ къ классу писателей, занимающихся прозаическими предметами, его можно признать за чернорабочаго, подающаго известку каменьщику. Фихте такого писателя называетъ иногда даже "небытiемъ" и вообще относится къ нему безъ всякаго снисхожденiя, не выражаетъ ни малѣйшаго желанiя, чтобы онъ продолжалъ благоденствовать среди насъ. Такъ Фихте понималъ писателя и онъ въ иной лишь формѣ высказываетъ совершенно то же, что и мы понимаемъ здѣсь подъ писателемъ.

Съ этой точки зрѣнiя я нахожу, что изъ всѣхъ писателей за послѣднiя сто лѣтъ рѣзко выдѣляется соотечественникъ Фихте - Гете. Этому человѣку дано было страннымъ образомъ то, что мы можемъ назвать жизнью по божественной идеѣ мiра,- проникновенiе во внутреннюю божественную тайну; и странно, въ его книгахъ мiръ еще разъ является изображеннымъ, какъ божественный мiръ, какъ созданiе и храмъ Бога, весь озаренный не рѣзкимъ и нечистымъ огненнымъ полымемъ, какъ у Магомета, а мягкимъ небеснымъ сiянiемъ. Это было дѣйствительно пророчество въ наши вовсе не пророческiя времена; для моего ума - величайшее явленiе, хотя вмѣстѣ съ тѣмъ и одно изъ самыхъ безмятежныхъ, самыхъ безшумныхъ, явленiе далеко превосходящее все, что происходило въ наши времена. Поэтому Гете долженъ бы служить для насъ наилучшимъ образомъ героя, какъ писателя. И мнѣ было бы весьма прiятно побесѣдовать здѣсь о его героизмѣ, такъ какъ я считаю, что онъ - истинный герой; герой въ томъ, что онъ говорилъ и дѣлалъ и, быть можетъ, еще больше герой въ томъ, чего онъ не говорилъ и чего не дѣлалъ; на мой взглядъ величественное зрѣлище представляетъ этотъ великiй, геройскiй въ смыслѣ древнихъ временъ, человѣкъ, говорящiй и сохраняющiй молчанiе, какъ древнiй герой, подъ оболочкой самаго новѣйшаго, высокообразованнаго, высокоразвитаго писателя! Мы не видывали другого подобнаго зрѣлища; мы не знаемъ ни одного человѣка за послѣднiя полтораста лѣтъ, могущаго представить подобное зрѣлище.

Но въ настоящее время, въ виду нашего вообще недостаточнаго знанiя жизни Гете, было бы болѣе, чѣмъ безполезно пытаться говорить о немъ въ интересующемъ насъ смыслѣ. При всемъ моемъ старанiи, Гете для громаднаго большинства изъ васъ остался бы проблематичной, неопредѣленной фигурой, и получилось бы одно лишь фальшивое представленiе. Поэтому мы вынуждены предоставить его будущимъ временамъ и заняться тремя другими величественными фигурами, болѣе доступными для насъ въ настоящее время, принадлежащими болѣе ранней эпохѣ и дѣйствовавшими при условiяхъ значительно болѣе простыхъ, именно: Джонсономъ, Бöрнсомъ и Руссо. Всѣ эти три личности мы беремъ изъ восемнадцатаго столѣтiя; условiя ихъ жизни значительно ближе къ условiямъ нашей современной жизни въ Англiи, чѣмъ условiя жизни Гете въ Германiи. Увы, Джонсонъ, Бöрнсъ и Руссо не вышли, подобно Гете, побѣдителями изъ жизненной борьбы; они храбро сражались и пали. Они - не герои-носители свѣта, а лишь герои-искатели свѣта. Они жили при тяжелыхъ условiяхъ; они боролись подъ давленiемъ цѣлой массы всяческихъ помѣхъ и не могли развернуться въ полномъ блескѣ, не могли дать побѣдоноснаго истолкованiя "божественной идеи". То, что я хочу вамъ показать, представляетъ скорѣе могилы трехъ героевъ-писателей. Это - монументальные курганы, подъ которыми покоятся три умственныхъ гиганта; курганы печальные въ высшей степени, но вмѣстѣ съ тѣмъ величественные и полные глубокаго интереса для насъ. Взгляните же на нихъ!

Въ настоящее время нерѣдко можно услышать жалобы по поводу, такъ называемаго, дезорганизованнаго состоянiя общества; указываютъ на то, что многiя упорядоченныя общественныя силы исполняютъ скверно свое назначенiе и масса могущественныхъ силъ дѣйствуетъ прямо опустошительнымъ образомъ, находится точно въ какомъ-то хаосѣ, лишена всякой организацiи. Подобныя жалобы, какъ намъ всѣмъ хорошо извѣстно, вполнѣ справедливы. Но если вы присмотритесь къ книжному дѣлу и къ положенiю писателей, то, быть можетъ, здѣсь-то именно передъ вами и вскроется вся эта дезорганизацiя, въ ея, такъ сказать, сконцентрированномъ видѣ, быть можетъ, здѣсь-то мы и найдемъ своего рода сердце, изъ котораго и къ которому направляются всѣ прочiя замѣшательства въ мiрѣ! Присматриваясь къ тому, что писатели дѣлаютъ въ мiрѣ и какъ мiръ относится къ нимъ, я долженъ сказать: здѣсь именно раскрывается передъ нами самое ненормальное зрѣлище, какое только мiръ можетъ вообще представить въ настоящее время. Къ сожалѣнiю, намъ приходится пуститься по морю, далеко необслѣдованному, если мы хотимъ составить себѣ какое-либо представленiе на этотъ счетъ; но мы должны, въ виду интересующаго насъ предмета, бросить хотя бы бѣглый взглядъ въ эту сторону. Самымъ тяжелымъ обстоятельствомъ въ жизни указанныхъ мною трехъ героевъ-писателей было то, что они нашли свое дѣло и свое положенiе въ состоянiи полнаго хаоса. По проторенной дорогѣ идти не трудно; но тяжкiй трудъ, на которомъ погибаютъ многiе, выпадаетъ на долю тѣхъ, кому приходится пролагать тропинки по непроходимымъ мѣстамъ!

Наши благочестивые отцы хорошо понимали, какое громадное значенiе имѣетъ слово, обращаемое человѣкомъ къ людямъ, и они основывали церкви, дѣлали вклады, вводили уставы; повсюду въ цивилизованномъ мiрѣ существуетъ каθедра, обставленная надлежащимъ образомъ, дабы человѣкъ, владѣющiй словомъ, могъ обращаться съ вящимъ успѣхомъ къ людямъ, подобнымъ себѣ. Они понимали, что это самое важное дѣло, что безъ этого не можетъ быть вообще никакого хорошаго дѣла. И они поступали вполнѣ благочестиво, дѣлали прекрасное дѣло, на которое прiятно взглянуть даже и теперь. Но въ настоящее время, благодаря искусству письма и печати, въ этой сферѣ произошелъ полный переворотъ. Дѣйствительно, развѣ авторъ книги не является въ сущности проповѣдникомъ, произносящимъ свою проповѣдь не передъ тѣмъ или другимъ приходомъ, не сегодня или завтра, а передъ всѣми людьми, на всѣ времена, во всѣхъ мѣстахъ? Конечно, въ высшей степени важно, чтобы онъ дѣлалъ свое дѣло надлежащимъ образомъ, не обращая вниманiя на тѣхъ, кто дѣлаетъ его скверно; чтобы глазъ не фальшивилъ, такъ какъ въ противномъ случаѣ всѣ остальные члены будутъ сбиты съ правильнаго пути! И однако въ настоящее время нѣтъ ни одного человѣка въ мiрѣ, который сталъ-бы утруждать себя мыслью о томъ, можетъ ли писатель исполнять свое дѣло, дѣлаетъ ли онъ его правильно или неправильно и дѣлаетъ ли онъ его даже вообще. Для лавочника, преслѣдующаго свои эгоистическiя цѣли и наживающагося на книгахъ, писатель, если ему везетъ, представляетъ еще нѣкоторый интересъ, для другихъ же людей - никакого. Никто не спрашиваетъ, откуда онъ пришелъ, какую цѣль имѣетъ въ виду, какими путями идетъ, чѣмъ можно было бы облегчить ему путь. Онъ есть порожденiе случая и предоставляется случаю. Онъ скитается въ мiрѣ, подобно дикому измаильтянину, и онъ же какъ духовный свѣточъ, ведетъ этотъ мiръ по правильному или ложному пути.

Искусство писать является, безъ всякаго сомнѣнiя, самымъ удивительнымъ дѣломъ, до какого только дошелъ человѣкъ. Руны Одина представляли первоначальную форму труда героя; книги, написанныя слова, еще болѣе удивительные руны, представляютъ позднѣйшую форму! Книга запечатлѣваетъ въ себѣ душу всѣхъ прошедшихъ вѣковъ; она - голосъ изъ глубины прошлаго, отчетливо звучащiй въ нашихъ ушахъ, когда тѣло и матерiальная субстанцiя минувшихъ временъ уже безслѣдно разсѣялись, подобно мечтѣ. Могущественные флоты и армiи, порты и арсеналы, обширные города съ громадными зданiями и массой машинъ,- все имѣетъ свою цѣну и свое значенiе, но что станется со всѣмъ этимъ? Агамемнонъ, цѣлая масса Агамемноновъ, Периклы и ихъ Грецiя - все это превратилось теперь въ груду развалинъ! Молчаливыя, печальныя руины и обломки! А книги Грецiи? Въ нихъ еще до сихъ поръ Грецiя живетъ въ буквальномъ смыслѣ для каждаго мыслителя; благодаря книгамъ, она можетъ быть снова вызвана къ жизни. Какiе магическiе руны могутъ сравняться съ книгой! Все, что человѣчество дѣлало, о чемъ мыслило, къ чему стремилось и чѣмъ оно было, все это покоится, какъ бы объятое магическимъ сномъ, тамъ, на страницахъ книгъ. Книга - величайшее сокровище человѣка!

Развѣ книга не совершаетъ до сихъ поръ чудесъ, подобно тому какъ, согласно баснословнымъ разсказамъ, совершали ихъ нѣкогда руны? Онѣ формируютъ убѣжденiя людей. Самый послѣднiй изъ библiотечныхъ романовъ засаливается глупыми дѣвицами, вызубривается въ глухихъ деревняхъ и такимъ образомъ оказываетъ дѣйствительное, практическое влiянiе на браки и домашнiй бытъ. Такъ чувствовала "Целия"; такъ дѣйствовалъ "Клиффордъ": глупое рѣшенiе вопросовъ жизни, запечатлѣнное въ юныхъ мозгахъ, порождаетъ, когда настанетъ время, опредѣленные, рѣшительные поступки. Подумайте, развѣ руны даже въ самомъ необузданномъ воображенiи миθолога производили когда-либо такiя чудеса, какiя производили нѣкоторыя книги въ нашей земной, дѣйствительной жизни! Кто воздвигъ соборъ св.Петра? Загляните поглубже въ сущность дѣла, и вы убѣдитесь, что это была божественная еврейская книга,- отчасти слово Моисея, изгнанника, который четыре тысячи лѣтъ тому назадъ, велъ свои мидiанитскiя орды по пустынямъ Синая! Удивительное, непостижимое дѣло, однако вполнѣ достовѣрное: съ искусствомъ писанiя, по отношенiю къ которому печатанiе представляетъ простое, неизбѣжное, сравнительно незначительное слѣдствiе, открывается для человѣчества настоящая эра чудесъ. Искусство это сближаетъ прошлое и отдаленное съ настоящимъ во времени и пространствѣ, устанавливая новаго рода удивительную смежность и непрерывающуюся близость; сближаетъ всѣ времена и всѣ мѣста съ нашимъ настоящимъ здѣсь и теперь. Всѣ существенныя отрасли человѣческой дѣятельности: обученiе, проповѣдь, управленiе и т.д., однимъ словомъ, все измѣнилось для людей со времени изобрѣтенiя этого искусства.

Посмотрите на обученiе, напримѣръ. Университеты представляютъ замѣчательный продуктъ среднихъ вѣковъ. Но ихъ значенiе измѣнилось также въ самомъ корнѣ, благодаря существованiю книги. Университеты возникли еще въ тѣ времена, когда книга добывалась съ большимъ трудомъ, когда за одну книгу приходилось отдавать цѣлыя помѣстья. При такихъ условiяхъ, человѣкъ, обладавшiй знанiями и желавшiй передать ихъ другимъ, могъ достигнуть этого, только собравъ вокругъ себя слушателей, ставши къ нимъ, такъ сказать, лицомъ къ лицу. Если вы хотѣли знать то, что зналъ Абеляръ, вы должны были идти и слушать Абеляра. Тысяча, тридцать тысячъ слушателей приходили слушать Абеляра и его метафизическую теологiю. Для следующаго затѣмъ учителя, желавшаго также передать другимъ то, что онъ зналъ, условiя складывались уже гораздо благопрiятнѣе: масса людей, жаждавшихъ учиться, была уже собрана въ одно мѣсто; естественно, что изъ всѣхъ мѣстъ наиболѣе подходящимъ для его проповѣди было то мѣсто, гдѣ проповѣдывалъ уже первый. Для третьяго учителя условiя складывались еще благопрiятнѣе и они становились все благопрiятнѣе и благопрiятнѣе, по мѣрѣ того какъ здѣсь, въ одномъ мѣстѣ, скоплялось все большее и большее число учителей. Затѣмъ оставалось только, чтобы король обратилъ свое вниманiе, на это новое явленiе, собралъ и соединилъ разнородныя школы въ одну школу, построилъ для нея зданiя, надѣлилъ ее привилегiями и поощренiями и назвалъ университетомъ,- школою всѣхъ наукъ. Такимъ образомъ возникъ - я отмѣчаю существеннѣйшiя черты - парижскiй университетъ; онъ послужилъ прототипомъ для всѣхъ послѣдующихъ университетовъ, какiе только основывались съ тѣхъ поръ въ теченiе шести столѣтiй. Таково, какъ я представляю себѣ, было происхожденiе университетовъ.

Очевидно однако, что такое простое обстоятельство, какъ легкость, съ какою стало возможно прiобрѣтать книги, должно было измѣнить все дѣло въ корнѣ, сверху до низу. Разъ люди изобрѣли книгопечатанiе, то тѣмъ самымъ они преобразовали всѣ университеты или, собственно говоря, сдѣлали ихъ даже лишними! Учителю не зачѣмъ теперь обязательно собирать вокругъ себя слушателей и становиться къ нимъ лицомъ къ лицу для того, чтобы изложить передъ ними то, что онъ знаетъ: пусть онъ напечатаетъ книгу, и всѣ ученики прiобрѣтутъ ее и, сидя съ нею у своего домашняго очага, изучатъ ее гораздо основательнѣе, чѣмъ слушая изложенiе тѣхъ-же мыслей въ университетѣ. Несомнѣнно, живой рѣчи присуща особая сила; и писатели до сихъ поръ находятъ для себя въ нѣкоторыхъ случаяхъ болѣе удобнымъ говорить передъ аудиторiю,- примѣромъ чему можетъ служить хотя-бы и наше настоящее собранiе здѣсь... Существуетъ и, всякiй согласится, должна навсегда сохраниться, пока человѣкъ будетъ говорить, особая сфера для рѣчи, какъ существуетъ своя сфера для письма и печати. Она должна сохраниться для всякаго рода случаевъ, между прочимъ и по отношенiю къ университетамъ. Но границы этихъ двухъ сферъ не были еще до сихъ поръ нигдѣ указаны, установлены съ достаточной опредѣленностью и того менѣе проведены на дѣлѣ: до сихъ поръ еще не существуетъ университета, который-бы вполнѣ принялъ въ разсчетъ этотъ первостепенной важности новый фактъ, существованiе печатныхъ книгъ, и былъ-бы организованъ согласно требованiямъ XIX столѣтiя, какъ это было съ парижскимъ университетомъ по отношенiю къ XIII столѣтiю. Подумайте, и вы согласитесь, что все, что можетъ дать намъ университетъ или окончательная школа ограничивается собственно дальнѣйшимъ развитiемъ началъ, заложенныхъ первоначальной школой, именно наукой читать. Мы научаемся читать на разныхъ языкахъ, разнаго рода науки; мы выучиваемъ азбуку и письмо всевозможнаго рода книгъ. Но знанiя, даже теоретическiя знанiя, мы должны почерпать изъ самыхъ книгъ! Наши знанiя зависятъ отъ того, что мы читаемъ послѣ того, какъ всевозможнаго рода профессора сдѣлали по отношенiю къ намъ свое дѣло. Истинный университетъ нашего времени, это - коллекцiя книгъ.

Даже для церкви, какъ я замѣтилъ выше, все измѣнилось со времени появленiя книги въ дѣлѣ ея проповѣди и вообще во всей ея дѣятельности. Церковь представляетъ собою дѣятельный, признанный союзъ священниковъ или пророковъ, словомъ тѣхъ, кто своимъ мудрымъ поученiемъ руководитъ душами людей. Пока не существовало письма, вѣрнѣе, скорописи, или печатанiя, означенной цѣли можно было достигать единственно только при помощи словесной проповѣди. Но вотъ появляется книга! И что-же, развѣ тотъ, кто можетъ написать настоящую книгу и убѣдить Англiю, не будетъ въ сущности епископомъ и архiепископомъ, или примасомъ всей Англiи? Но что я говорю, не только проповѣдь, но даже наше поклоненiе, развѣ оно также не совершается при помощи печатныхъ книгъ? Развѣ не истинное поклоненiе (при надлежащемъ пониманiи съ нашей стороны) выражается въ томъ благородномъ чувствѣ, которое богато-одаренный умъ воплощаетъ въ мелодичныхъ словахъ и которое вызываетъ подобную-же мелодiю и въ нашихъ сердцахъ? Въ наше темное время во всякой странѣ существуетъ немало людей, не признающихъ никакого иного способа поклоненiя. Развѣ тотъ, кто въ состоянiи какимъ-бы то ни было образомъ показать намъ лучше, чѣмъ мы видѣли прежде, что полевая лилiя - прекрасна, не указываетъ намъ на эту послѣднюю, какъ на проявленiе совершенной красоты, какъ на слова, написанныя рукой Великаго Творца вселенной и ставшiя понятными для всѣхъ? Онъ поетъ и заставляетъ насъ пѣть вмѣстѣ съ собою небольшой стихъ изъ святого псалма. Несомнѣнно такъ. Но насколько-же дальше идетъ тотъ, кто пѣснью, словомъ или какимъ либо другимъ образомъ заставляетъ наше сердце отозваться на благородныя дѣла и чувства, на отважные помыслы и страданiя брата-человѣка! Онъ по-истинѣ прикасается къ нашимъ сердцамъ живымъ углемъ, взятымъ съ алтаря. Подобное поклоненiе исходитъ, быть можетъ, даже изъ большей глубины сердца, чѣмъ всякое иное.

Литература по стольку, по скольку она литература, есть "апокалипсисъ природы", раскрытiе "открыто лежащей тайны". Ее довольно вѣрно можно назвать, какъ выражается Фихте, "непрерывнымъ откровенiемъ" божественнаго въ земномъ и человѣческомъ. Божественное, по самой истинѣ, должно вѣчныя времена существовать здѣсь, на землѣ; оно раскрывается разными путями, говоритъ разными языками, съ различной степенью ясности, и этому дѣлу раскрытiя служатъ сознательно или безсознательно всѣ истинно одаренные пѣснопѣвцы и проповѣдники. Даже въ мрачномъ и бурномъ негодованiи Байрона, несмотря на всю его своенравность и искаженность, можно отыскать слѣды подобнаго служенiя. Даже въ сухой насмѣшкѣ французскаго скептика, въ его смѣхѣ надъ ложью чувствуется любовь и поклоненiе истинѣ. Что-же сказать о гармонiи сферъ Шекспира, Гете, о кафедральной музыкѣ Мильтона! Звучитъ также что-то особенное и въ простыхъ, неподдѣльныхъ пѣсняхъ Бöрнса, пѣсняхъ лугового жаворонка, подымающагося изъ низкой бороздки въ голубую высь неба высоко надъ нашими головами и поющаго тамъ для насъ такъ неподдѣльно искренно... Да, и въ этихъ пѣсняхъ звучитъ также что-то особенное! Ибо всякое истинное пѣнiе есть, по своей природѣ, поклоненiе; тоже слѣдуетъ сказать и о всякомъ истинномъ трудѣ: пѣнiе лишь воспроизводитъ его и воплощаетъ въ надлежащую мелодичную форму. Отрывки настоящихъ "службъ", и "собранiя поученiй", игнорируемые непростительнымъ образомъ нашимъ обычнымъ пониманiемъ, утопаютъ въ этомъ безбрежномъ пѣнистомъ океанѣ печати, который мы небрежно называемъ литературой. Тамъ ихъ слѣдуетъ искать! Книги это наша церковь.

Обратимся теперь къ правительству. Witenagemote, старинный парламентъ, былъ великимъ учрежденiемъ. На немъ обсуждались и рѣшались дѣла цѣлаго народа, рѣшалось то, что мы должны были дѣлать, какъ народъ. Но развѣ въ настоящее время разные парламентскiе дебаты, хотя названiе парламента сохраняется по прежнему за извѣстнымъ учрежденiемъ, не ведутся повсюду и во всякое время, и притомъ гораздо болѣе энергичнымъ образомъ, совершенно внѣ парламента? Боркъ говорилъ, что въ парламентѣ засѣдаетъ три сословiя; но тамъ въ галереѣ репортеровъ засѣдаетъ четвертое сословiе, гораздо болѣе сильное, чѣмъ всѣ они. И это не фигуральное выраженiе, не остроумная фраза, а буквально вѣрный фактъ, фактъ весьма многознаменательный для нашего времени. Литература - нашъ парламентъ. [Печать, которая является необходимымъ слѣдствiемъ письма, какъ я часто говорю, эквивалентна демократiи: изобретите письмо, и демократiя становится неизбѣжной.] Письмо приводитъ къ печати, къ всемiрной, ежедневной, импровизированной печати, какъ это мы и видимъ въ настоящее время. Всякiй, кто можетъ говорить, обращается теперь къ цѣлому народу и становится силой, получаетъ несомнѣнный вѣсъ и значенiе въ дѣлѣ выработки новыхъ законовъ. При этомъ не важно, какое положенiе онъ занимаетъ, какiе имѣетъ доходы и отличiя; отъ него лишь требуется, чтобы онъ владѣлъ словомъ, и его станутъ слушать. Да, только это и требуется; больше ничего. [Народъ управляется всѣми, кто способенъ говорить въ этомъ народѣ: фактически, это и есть демократiя.] Примите еще только во вниманiе, что всякая сила, разъ она дѣйствительно существуетъ, становится со временемъ организованной силой. [... дѣйствуя подъ покровомъ тайны, впотьмахъ, встрѣчая преграды, она не успокоится, пока не сможетъ дѣйствовать свободно, неограниченно, видимо для всехъ. Демократiя, фактически существующая, будетъ настаивать на томъ, чтобы стать осязаемо существующей".]

Итакъ, изъ всего, что человѣкъ можетъ сдѣлать или осуществить здѣсь, на землѣ, самымъ важнымъ, удивительнымъ и цѣннымъ во всѣхъ отношенiяхъ и далеко превосходящимъ все остальное дѣломъ мы должны признать, называемыя нами, книги! Эти ничтожные лоскуты бумаги, сдѣланные изъ всякаго тряпья, съ черными чернилами на нихъ, начиная съ ежедневной газеты до священной еврейской книги,- чего только они не совершили и чего только они не совершаютъ. Ибо какова-бы ни была внѣшняя форма (лоскутъ бумаги, какъ мы говоримъ, и черныя чернила), развѣ книга не представляетъ въ сущности дѣйствительно высочайшаго проявленiя человѣческихъ способностей? Она есть мысль человѣка,- истинно чудодѣйственная сила, посредствомъ которой человѣкъ создаетъ все прочее. Все, что человѣкъ дѣлаетъ, все, что онъ рѣшаетъ, представляетъ внѣшнее обличiе мысли. Этотъ лондонскiй Сити, со всѣми его домами, дворцами, паровыми машинами, соборами, со своею необъятно-громадной торговлей и своимъ шумомъ, что онъ такое, какъ не мысль, какъ не миллiонъ мыслей, превращенныхъ въ одну,- безмѣрно-громадная душа мысли, воплощенной въ кирпичъ, желѣзо, дымъ, пыль, дворцы, парламенты, фiакры, доки и пр. Человѣкъ не можетъ сдѣлать кирпича прежде, чѣмъ не подумаетъ о томъ, какъ сдѣлать его. Такъ называемые нами "лоскуты бумаги съ черточками чернаго чернила" представляютъ собою чистѣйшее воплощенiе, какое только мысль человѣческая можетъ получить. Нѣтъ ничего удивительнаго, что это воплощенiе оказывается во всѣхъ отношенiяхъ самымъ дѣйствительнымъ и самымъ благороднымъ.

Уже много времени тому назадъ указывалось на все, сказанное мною теперь, относительно первенствующаго значенiя писателей въ современномъ обществѣ и постепеннаго вытѣсненiя прессою всякаго рода каθедръ, академiй и пр., и многаго другого, а въ послѣднiя времена подобныя разсужденiя повторяются даже довольно часто съ нѣкотораго рода сентиментальнымъ ликованiемъ и удивленiемъ. Мнѣ думается, что сентиментальное должно мало-по-малу уступить мѣсто практическому. Если писатели имѣютъ дѣйствительно такое неизмѣримо громадное влiянiе, если они дѣйствительно совершаютъ для насъ такой громадный трудъ изъ вѣка въ вѣкъ и даже изо дня въ день,- въ такомъ случаѣ, я думаю, мы вправѣ заключить, что не вѣчно-же они будутъ скитаться среди насъ, подобно непризнаннымъ, дезорганизованнымъ измаильтянамъ! Для общества нѣтъ никакой выгоды, если человѣкъ носитъ одежду, присвоенную извѣстнымъ функцiямъ и получаетъ вознагражденiе за исполненiе дѣла, которое было сдѣлано совсѣмъ другимъ человѣкомъ: это,- несправедливо, это - грозитъ гибелью обществу. И однако, увы, достигнуть въ данномъ случаѣ справедливаго,- какая это громадная работа, сколько времени потребуетъ она! Не спорю, такъ называемая организацiя литературной корпорацiи все еще весьма далека отъ насъ, благодаря всевозможнаго рода многочисленнымъ обстоятельствамъ, тормозящимъ ее. Если-бы вы спросили меня, какая изъ возможныхъ организацiй была-бы наилучшей для писателей нашего времени, представляла-бы упорядоченную систему прогресса, обоснованную самымъ точнымъ образомъ на дѣйствительныхъ фактахъ, касающихся взаимнаго положенiя литературы и общества, то я долженъ былъ-бы отвѣтить, что такая проблема далеко превосходитъ мои силы! И не силамъ одного человѣка разрѣшить ее вполнѣ; даже приблизительно вѣрное рѣшенiе можетъ быть найдено только усилiями цѣлаго ряда людей, горячо принявшихся за ея рѣшенiе. Никто изъ насъ не могъ-бы сказать, какая организацiя была-бы самой лучшей. Но если вы спроситѣ, какая самая худшая, то я отвѣчу: та, которую мы имѣемъ теперь, когда хаосъ возсѣдаетъ въ качествѣ третейскаго судьи; вотъ эта по-истинѣ самая худшая. Да, длинный путь предстоитъ намъ еще впереди, прежде чѣмъ мы достигнемъ самой лучшей или вообще сносной организацiи. Пользуюсь случаемъ, чтобы сдѣлать одно нелишнее по моему мнѣнiю замѣчанiе, а именно, что денежные дары со стороны королей или парламентовъ никоимъ образомъ не составляютъ главной мѣры, необходимой въ данномъ случаѣ! Стипендiи и вклады въ пользу литераторовъ, всякаго рода кассы, все это мало поможетъ дѣлу. Вообще скучно слушать подобныя разсужденiя о всемогуществѣ денегъ. Я склоненъ скорѣе думать, что для искренняго человѣка бѣдность не составляетъ зла, что должны быть бѣдные писатели, чтобы было видно, искренни они или нѣтъ! Христiанство создало свои нищенствующiе ордена, корпорацiи отважныхъ людей, рѣшавшихся жить милостыней; корпорацiи эти представляли совершенное естественное и даже неизбѣжное учрежденiе, развившееся на основѣ христiанскаго ученiя. Само христiанство было основано на бѣдности, скорби, на всевозможнаго рода земныхъ бѣдствiяхъ и униженiяхъ. Мы смѣло можемъ сказать, что тотъ, кто не испыталъ подобныхъ положенiй и не вынесъ изъ нихъ неоцѣненнаго опыта, какимъ они надѣляютъ насъ, упустилъ прекрасный случай поучиться. Просить милостыню и ходить босикомъ, въ платьѣ изъ грубой шерсти, съ веревкой вокругъ поясницы, встрѣчать презрѣнiе со стороны всѣхъ,- такое занятiе не представляло ничего привлекательнаго, ничего, заслуживающаго уваженiя въ глазахъ вообще людей, пока благородство тѣхъ, кто поступалъ такъ, не заставило нѣкоторыхъ относиться къ нимъ съ уваженiемъ.

Нищенство - не въ нравахъ настоящаго времени, это - правда; но во всемъ остальномъ, кто скажетъ, что бѣдность Джонсона не послужила для него, быть можетъ, къ лучшему? Ему необходимо было, чего-бы это ни стоило, убѣдиться, что матерiальная выгода, успѣхъ всяческаго рода не составляетъ цѣли, къ которой онъ долженъ стремиться. Надменность, тщеславiе, низменно мотивированный эгоизмъ всякаго рода гнѣздились въ его сердцѣ, какъ и въ сердцѣ всякаго человѣка; необходимо было прежде всего искоренить его изъ своего сердца, исторгнуть, какой-бы мукой это ни сопровождалось, и отбросить отъ себя, какъ нѣчто недостойное. Байронъ, рожденный въ богатствѣ и знатности, не обладаетъ такой глубиной пониманiя, какъ плебей Бöрнсъ... Кто знаетъ, быть можетъ, въ этой "возможно наилучшей организацiи", еще столь отдаленной отъ насъ, бѣдность снова будетъ составлять важное условiе? Что если наши писатели, выдающiеся люди, духовные герои, будутъ и тогда, какъ и въ настоящее время, составлять своего рода "невольный монастырскiй орденъ"; будутъ связаны все съ тою-же безобразной бѣдностью, пока не испытаютъ на себѣ, что такое она, пока не научатся быть выше ея! Деньги дѣйствительно могутъ сдѣлать многое, но онѣ не могутъ сдѣлать всего. Мы должны знать сферу влiянiя, принадлежащую имъ, и удерживать ихъ въ этой сферѣ; и даже отбрасывать прочь, когда онѣ обнаруживаютъ тенденцiю выйти изъ нея.

Кромѣ того, если-бы денежныя выдачи, время, когда именно ихъ слѣдуетъ выдавать, компетентный судья, опредѣляющiй, кому ихъ слѣдуетъ выдавать,- если-бы все это было установлено, то какимъ-бы образомъ Бöрнсъ могъ быть признанъ заслуживающимъ подобнаго вознагражденiя? Онъ долженъ былъ-бы пройти черезъ испытанiе и оправдать себя. Да, черезъ извѣстное испытанiе; но вѣдь это яростное бурленiе хаоса, которое называется литературной жизнью, оно вѣдь также въ своемъ родѣ испытанiе! Утверждаютъ, что борьба людей, стремящихся изъ низшихъ классовъ общества проникнуть въ высшiе круги и добиться высшаго общественнаго положенiя, должна вѣчно продолжаться; въ этой мысли заключается несомнѣнная истина. И на общественныхъ низахъ рождаются сильные люди, которые должны находиться въ другомъ мѣстѣ. Многообразная, многосложная и запутанная до невозможности борьба этихъ людей составляетъ и должна составлять такъ называемый нами общественный прогрессъ. Писатели причастны ей, какъ и всякаго другого рода люди. Какимъ образомъ урегулировать эту борьбу? Вотъ въ чемъ весь вопросъ. Предоставить все самому себѣ, на усмотрѣнiе слѣпого случая? Пусть мирiады разсѣянныхъ атомовъ поглощаютъ другъ друга въ пучинѣ водоворота! Пусть одинъ только изъ тысячи достигаетъ благополучно цѣли, а девятьсотъ девяносто девять погибаютъ на пути! Царственный Джонсонъ томится въ бездѣйствiи на чердакѣ или попадаетъ въ кабалу къ какому-нибудь пещерному издателю; Бöрнсъ умираетъ съ разбитымъ сердцемъ, какъ простой мѣрщикъ; Руссо, доведенный до ожесточенiя и безумiя, зажигаетъ своими парадоксами французскую революцiю: такое положенiе, какъ мы сказали, несомнѣнно самая худшая изъ возможныхъ организацiй. А самая лучшая, увы, она еще далеко отъ насъ!

И однако, не можетъ быть никакого сомнѣнiя, что мы на пути къ такой организацiи: она сокрыта въ нѣдрахъ грядущихъ вѣковъ, но время ея приближается; мы можемъ, не рискуя особенно, высказать подобное пророчество. Ибо коль скоро люди признали важность извѣстнаго дѣла, они неустанно работаютъ надъ упорядоченiемъ его, они облегчаютъ его дальнѣйшее развитiе, содѣйствуютъ ему и не успокаиваются, пока не достигнутъ, хотя-бы и не вполнѣ, своей цѣли. Я говорю, что изъ всѣхъ существующихъ въ настоящее время общественныхъ слоевъ - духовенства, аристократiи, правящихъ классовъ - ничто не можетъ идти въ сравненiе по своему значенiю съ корпорацiей писателей. Это фактъ, всякому бросающiйся въ глаза и всякаго наталкивающiй на выводы. "Литература позаботится сама о себѣ", отвѣтилъ Питтъ, когда къ нему обратились съ просьбой оказать поддержку Бöрнсу. "Да, прибавилъ Соути, она позаботится сама о себѣ, и о васъ также, если вы не обратите на нее должнаго вниманiя!"

Дѣло идетъ конечно не объ отдѣльныхъ писателяхъ: они - всего лишь отдѣльные индивиды, безконечно малая частица одного громаднаго тѣла; они могутъ продолжать бороться, жить и умирать, сообразно своимъ привычкамъ и вкусамъ. Но интересы всего общества глубоко затрогиваются тѣмъ обстоятельствомъ, поставитъ-ли оно свой свѣтильникъ на высокомъ мѣстѣ, чтобы онъ свѣтилъ всѣмъ, или-же броситъ его подъ ноги и разсѣетъ свѣтъ, исходящiй изъ него, во всѣ стороны по дикой пустынѣ (не безъ пожара), какъ это бывало уже не разъ! Свѣтъ - единственная вещь, потребная для мiра. Поставьте мудрость во главу угла, и мiръ будетъ побѣдоносно сражаться, будетъ наилучшимъ мiромъ, какой только человѣкъ можетъ создать. Я полагаю, что эти скитанiя, что этотъ дезорганизованный классъ писателей есть сосредоточiе всѣхъ прочихъ нашихъ бѣдъ, вмѣстѣ и слѣдствiе, и причина ихъ; извѣстное упорядоченiе въ этомъ дѣлѣ должно быть какъ-бы punctum saliens [лат. "важный пунктъ".- Ф.З.] новой жизнедѣятельности, справедливости и порядка во всемъ остальномъ. Въ нѣкоторыхъ государствахъ Европы, во Францiи, въ Пруссiи напримѣръ, дѣлаются уже кое-какiе робкiе шаги въ дѣлѣ организацiи класса писателей, указывающiе на возможность постепенно достигнуть желаемой цѣли. Я вѣрю, что такая организацiя возможна, что она должна стать возможной.

Изъ всего, что я слышалъ о Китаѣ, наибольшiй интересъ для меня представляетъ одинъ фактъ, относительно котораго мы не можемъ, къ сожалѣнiю, дать себѣ достаточно яснаго отчета, но который при всей своей неопредѣленности возбуждаетъ величайшее любопытство, а именно, что китайцы de facto стремятся сдѣлать своихъ писателей своими правителями! Было-бы опрометчиво съ нашей стороны утверждать, что кто-либо отдавалъ себѣ сознательный отчетъ, какимъ образомъ это дѣлалось или насколько успѣшно дѣлалось. Всѣ подобныя дѣла должны оканчиваться крайне безуспѣшно; но малѣйшiй успѣхъ - цѣненъ; даже попытка и та цѣнна! Во всемъ Китаѣ, повидимому, дѣйствительно повсюду производятся болѣе или менѣе дѣятельные розыски талантливыхъ людей, принадлежащихъ къ молодому поколѣнiю; тамъ школа открыта для каждаго; и хотя въ ней получается дурацкое образованiе, но все-таки извѣстнаго рода образованiе. Молодые люди, обратившiе на себя вниманiе въ низшей школѣ, переводятся въ высшую и ставятся въ надлежащiя условiя, чтобы они могли еще болѣе усовершенствоваться, и такъ все дальше и дальше: изъ нихъ-то, по-видимому, и вербуются должностныя лица и начинающiе правители. Ихъ сначала испытываютъ, годятся они въ правители или нѣтъ. И, конечно, съ наилучшими результатами, такъ какъ это все люди, доказавшiе уже, что они обладаютъ умомъ. Испытайте ихъ: они еще не были ни правителями, ни администраторами; быть можетъ, они и не могутъ быть ни тѣмъ, ни другимъ, но, несомнѣнно, они обладаютъ извѣстнымъ пониманiемъ, безъ котораго ни одинъ человѣкъ не можетъ быть правителемъ! И это пониманiе не есть орудiе, какъ мы слишкомъ склонны представлять его, а "рука, которая можетъ дѣйствовать какимъ угодно орудiемъ". Испытывайте этихъ людей: изъ всѣхъ людей они заслуживаютъ больше, чѣмъ другiе, того, чтобы ихъ испытывали. Конечно, въ этомъ мiрѣ не существуетъ, насколько мнѣ извѣстно, другого подобнаго правительства, которое воздавало-бы такую-же дань научной любознательности. Человѣкъ съ умомъ - на вершинѣ всѣхъ дѣлъ: такова должна быть цѣль всѣхъ общественныхъ укладовъ и организацiй. Ибо человѣкъ съ истиннымъ умомъ, какъ я утверждаю постоянно и вѣрю неизмѣнно, есть вмѣстѣ съ тѣмъ и человѣкъ съ благороднымъ сердцемъ, человѣкъ истинный, правдивый, человѣчный, отважный. Добудьте себѣ такого человѣка въ правители, и вы добудете все; если же вамъ не удастся привлечь его, то хотя-бы вы имѣли конституцiи столь плодовитыя, какъ ежевика, и парламентъ въ каждой деревнѣ, вы ничего не достигнете.

Все сказанное мною можетъ показаться страннымъ, это - правда, все это нисколько не похоже на то, что мы привыкли обыкновенно думать. Но мы переживаемъ странныя времена, когда о подобныхъ предметахъ необходимо побольше думать, когда подобныя мысли необходимо дѣлать осуществимыми, необходимо, наконецъ, какимъ-либо образомъ осуществлять ихъ на дѣлѣ, ихъ и многое другое. Со всѣхъ сторонъ вокругъ насъ слышится довольно явственно, что старинному владычеству рутины насталъ конецъ; что долговѣчное существованiе извѣстнаго порядка не есть еще основанiе для его дальнѣйшаго существованiя. Все, что приходитъ въ состоянiе упадка, теряетъ свою компетентность. Громадныя массы человѣческаго рода въ каждомъ государствѣ современной Европы не могутъ дольше жить при подобныхъ условiяхъ. Когда миллiоны людей не въ состоянiи уже болѣе при крайнемъ напряженiи силъ добыть себѣ пропитанiе и "третья часть людей испытываетъ недостатокъ въ картофелѣ послѣдняго сорта впродолженiе тридцати шести недѣль въ году", то значитъ условiя, при которыхъ они живутъ, рѣшительно назрѣли и должны быть измѣнены! На этомъ я и покончу теперь съ вопросомъ объ организацiи класса писателей.

Но злополучiе, жестоко угнетавшее указанныхъ мною трехъ героевъ-писателей, заключалось, главнымъ образомъ, увы, не въ недостаткѣ организацiи класса писателей! Оно лежитъ гораздо глубже; изъ него, какъ изъ своего природнаго источника, вытекаетъ въ дѣйствительности и это послѣднее зло, и много другихъ бѣдъ, какъ для писателей, такъ и вообще для всѣхъ людей. Что нашему герою, какъ писателю, приходилось совершать свой путь не по большой дорогѣ, идти безъ сотоварищей, среди окружающаго хаоса, и нести сюда свою жизнь и свои способности, чтобы вложить ихъ, какъ частичный вкладъ, въ дѣло проведенiя большой дороги черезъ хаосъ,- все это онъ могъ-бы терпѣливо снести и считать лишь за обычный удѣлъ героевъ, если-бы при этомъ самыя его способности не подвергались такому безпощадному извращенiю и не были-бы такъ страшно парализованы! Его фатальное несчастiе составлялъ, такъ сказать духовный параличъ того вѣка, когда ему пришлось жить, параличъ, благодаря которому его жизнь, несмотря на всѣ усилiя, также оказывалась полупарализованой! Восемнадцатый вѣкъ - вѣкъ скептицизма. Въ этомъ маленькомъ словѣ заключается цѣлый Пандорин ящикъ бѣдствiй.

Скептицизмъ означаетъ не только умственное сомнѣнiе, но и нравственное; онъ означаетъ всякаго рода невѣрiе, неискренность, духовный параличъ. Начиная съ самаго сотворенiя мiра немного, вѣроятно, найдется подобныхъ вѣковъ, когда-бы жизнь въ героизмѣ представляла для человѣка больше затрудненiй, чѣмъ въ ту пору. Это не былъ вѣкъ вѣры, вѣкъ героевъ! Самая возможность героизма отрицалась тогда, такъ сказать, формально въ сознанiи всѣхъ людей. Героизмъ прошелъ навсегда; наступили тривiальность, формализмъ, общiя мѣста, наступили, чтобы остаться навсегда. Мiръ опорожненный, гдѣ удивленiю, величiю, Божеству не было уже болѣе мѣста; однимъ словомъ безбожный мiръ!

Какъ ничтоженъ и невзраченъ кажется весь складъ мышленiя людей этой эпохи въ сравненiи, не говорю уже съ воззрѣнiями христiанъ Шекспировъ и Мильтоновъ, но даже древнихъ язычниковъ-скальдовъ и вообще всякаго рода вѣрующихъ людей! Живое дерево Игдразиль, вѣтви котораго, широкiя, какъ мiръ, шумѣли своимъ мелодичнымъ пророческимъ шелестомъ, а корни уходили глубоко въ самую преисподнюю, погибло въ грохотѣ мiровой машины. "Дерево" и "машина",- сопоставьте эти два понятiя! Я, съ своей стороны, провозглашаю, что мiръ - отнюдь не машина! Я утверждаю, что онъ движется не благодаря механическимъ "двигателямъ", колесамъ и шестернямъ,- личнымъ интересамъ, чекамъ и балансамъ; что въ немъ существуетъ нѣчто совершенно иное, чѣмъ грохотъ мюль-машинъ и парламентское большинство, и что вообще онъ - вовсе не машина! Древнескандинавскiе язычники имѣли болѣе правильное представленiе о Божьемъ мiрѣ, чѣмъ жалкiе машинные скептики: древнескандинавскiе язычники были искреннiе люди. Но для жалкихъ скептиковъ восемнадцатаго вѣка не существовало ни искренности, ни истины. Полуистина и ходячая фраза сходили за истину. Истина для большинства людей означала правдоподобiе, нѣчто такое, что можно измѣрять числомъ полученныхъ въ ея пользу голосовъ. Люди перестали вовсе понимать, что искренность была нѣкогда возможной и что такое была эта искренность. Передъ вами выступаетъ несчастная масса ходячихъ правдоподобностей, вопрошающихъ съ видомъ неподдѣльнаго изумленiя и оскорбленной добродѣтели: что! развѣ мы не искренни? Духовный параличъ, говорю я, не пощадившiй ничего, кромѣ механической жизни, представляетъ характерную черту восемнадцатаго вѣка. Среднiй человѣкъ не могъ быть тогда человѣкомъ вѣрующимъ, героемъ, развѣ только въ томъ случаѣ, когда онъ, къ своему счастiю стоялъ ниже своего вѣка, принадлежалъ къ другой, предыдущей эпохѣ; однимъ словомъ человѣкъ лежалъ какъ-бы въ гробу, потерявъ сознанiе подъ влiянiемъ злополучныхъ вѣянiй. Тотъ-же, кто стоялъ цѣлой головой выше другихъ, только путемъ безконечной борьбы и страшныхъ противорѣчiй могъ отстоять для себя полу-свободу и прожить свою духовную жизнь, полную трагизма и похожую собственно на смерть, точно въ заколдованномъ состоянiи и быть полу-героемъ!

Все это вмѣстѣ взятое мы называемъ скептицизмомъ; онъ является главнымъ стимуломъ, главнымъ началомъ, порождающимъ все остальное. По этому поводу слѣдовало-бы собственно поговорить пообстоятельнѣе, но въ такомъ случаѣ изложенiю того, что я чувствую относительно восемнадцатаго столѣтiя и его понятiй, пришлось-бы посвятить не нѣсколько словъ и не одну бесѣду, а цѣлый рядъ ихъ. Ибо дѣйствительно то, что мы называемъ здѣсь скептицизмомъ, и все подобное ему есть черная немочь и губительный недугъ жизни, противъ котораго направлены всѣ поученiя и всѣ собесѣдованiя, съ тѣхъ поръ какъ зародилась человѣческая жизнь. Борьба вѣры съ невѣрiемъ, это - никогда нескончаемая борьба! Дѣло не въ порицанiяхъ и обвиненiи, конечно. Скептицизмъ восемнадцатаго вѣка мы должны разсматривать, какъ упадокъ древнихъ вѣрованiй, какъ медленное подготовленiе къ новымъ, болѣе широкимъ вѣрованiямъ. Онъ былъ неизбѣжнымъ явленiемъ. Мы не должны порицать людей за него. Мы должны оплакивать ихъ тяжкую участь. Мы должны понять, что разрушенiе старыхъ формъ не есть разрушенiе вѣчныхъ сущностей; что скептицизмъ, прискорбный и ненавистный скептицизмъ, какимъ мы знаемъ его, есть не конецъ, а начало...

Говоря въ одной изъ предыдущихъ бесѣдъ безъ всякой задней мысли о теорiи Бентама относительно человѣка и человѣческой жизни, я случайно сказалъ, что его мiровоззрѣнiе кажется мнѣ жалкимъ сравнительно съ мiровоззрѣнiемъ Магомета. Чтобъ устранить всякiя недоразумѣнiя, я считаю обязаннымъ себя сказать здѣсь, что именно таково мое вполнѣ обдуманное мнѣнiе. Говорю это не съ тѣмъ, чтобъ оскорблять лично Iеремiю Бентама и тѣхъ, кто вѣритъ ему и уважаетъ его. Бентамъ самъ по себѣ и даже убѣжденiя Бентама кажутся мнѣ сравнительно достойными похвалы. Всѣ стремились къ опредѣленному бытiю, стремились нерѣшительнымъ образомъ, представляя собою ни мясо, ни рыбу. Пусть же лучше будетъ кризисъ: за нимъ наступитъ или смерть, или излеченiе. Этотъ грубый машинообразный утилитаризмъ, по моему мнѣнiю, указывалъ на приближенiе новой вѣры. Онъ означалъ ниспроверженiе лицемѣрiя; онъ говорилъ каждому: "Итакъ, этотъ мiръ есть мертвая желѣзная машина; тяготѣнiе и самодовлѣющiй голодъ - его божество; посмотримъ, что можно сдѣлать изъ него при помощи пружинъ и рычаговъ, зубцовъ и шестерней, тщательно отшлифованныхъ!" Бентамизмъ заключалъ въ себѣ нѣчто полное, мужественное; онъ безстрашно отдавался тому, что признавалъ за истину; онъ также не лишенъ геройства, хотя это было геройство съ выколотыми глазами! Онъ - кульминацiонная точка, безстрашный ультиматумъ, на какой только могъ отважиться человѣкъ восемнадцатаго вѣка, всецѣло погрязшiй въ нерѣшительной, половинчатой жизни, представлявшiй собою, какъ я говорю, ни рыбу, ни мясо. Я думаю, что всѣ тѣ, кто отрицаетъ божество, и всѣ тѣ, кто исповѣдуетъ его только своими устами, должны быть бентамистами, если они люди отважные и честные. Бентамизмъ это - безглазый героизмъ. Родъ человѣческiй, подобно несчастному ослѣпленному Самсону, ворочавшему жернова на мельницѣ у филистимлянъ, конвульсивно обхватываетъ столбы мельницы и потрясаетъ ими; наступаетъ всеобщая гибель, но вмѣстѣ съ тѣмъ, въ концѣ концовъ, и освобожденiе. О Бентамѣ я не стану говорить ничего дурного.

Но вотъ что я долженъ сказать и желалъ бы, чтобы всѣ люди услышали это и приняли къ сердцу, а именно, что тотъ, кто видитъ во вселенной одинъ только механизмъ, фатальнымъ образомъ упускаетъ совершенно изъ виду тайну вселенной. Изгнанiе всякаго божества изъ человѣческаго представленiя о мiрѣ, въ моихъ глазахъ,- жесточайшее животное заблужденiе; я не говорю - языческое, чтобы не оскорблять язычество, каково-бы оно ни было вообще. Это не правда; это - въ самомъ существѣ своемъ ложь. Человѣкъ, думающiй такъ, будетъ думать неправильно и обо всемъ остальномъ: первородный безбожный грѣхъ извратитъ въ корнѣ всѣ его сужденiя. Это заблужденiе мы должны считать самымъ плачевнымъ изъ всѣхъ заблужденiй, плачевнѣе даже колдовства. Впадая въ колдовство, человѣкъ поклоняется по крайней мѣрѣ живому дьяволу, а здѣсь онъ поклоняется мертвому желѣзному дьяволу; ни бога, ни даже дьявола! Все благородное, святое, всякое вдохновенiе исчезаетъ,благодаря этому заблужденiю, и повсюду въ жизни остается одно презрѣнное caput mortuum,- механически связанная оболочка, изъ которой духъ живой исчезаетъ совершенно. Развѣ можетъ человѣкъ поступать при такихъ условiяхъ геройски? "Ученiе о двигателяхъ" внушаетъ ему, въ болѣе или менѣе замаскированномъ видѣ, что не существуетъ ничего, кромѣ жалкой страсти къ наслажденiю и страха передъ страданiемъ; что голодъ, жажда рукоплесканiй, денегъ и всякаго рода пожива представляетъ послѣднее слово въ человѣческой жизни. Короче говоря - полный атеизмъ, который неизбѣжнымъ и ужасающимъ образомъ караетъ въ концѣ концовъ самъ себя. Человѣкъ, говорю я, становится тогда паралитикомъ въ духовномъ отношенiи; божественная вселенная - мертвой, механически слаженной паровой машиной, работающей благодаря только двигателямъ, нажимамъ, рычагамъ и, я не знаю, еще чему; а въ ней, какъ въ злополучномъ чревѣ отвратительнаго быка Фалариса, находится онъ, самъ изобрѣтатель, бѣдный Фаларисъ, и ожидаетъ своей жалкой смерти.

Вѣра, какъ я понимаю ее, есть здоровый актъ человѣческаго духа. Какимъ образомъ человѣкъ находитъ свою вѣру, это - таинственный, не поддающiйся описанiю процессъ, какъ и всякiй вообще жизненный процессъ. Умъ данъ намъ вовсе не для того, чтобы мы препирались и умствовали; но для того, чтобы мы могли проникать въ окружающiе насъ предметы, создавать себѣ ясное представленiе, понимать ихъ, вѣровать и на основанiи всего этого дѣйствовать затѣмъ. Правда, сомнѣнiе само по себѣ не есть преступленiе. Конечно, мы не должны накидываться на все сразу, подхватывать первую попавшуюся намъ мысль и вѣрить въ нее тотчасъ-же! Всякаго рода сомнѣнiе, пытливость, skepsis, какъ называютъ ее, относительно какихъ-бы то ни было фактовъ, присуща уму каждаго разумнаго человѣка. Сомнѣнiе представляетъ мистическую работу ума надъ фактами, находящимися на пути къ тому, чтобы человѣкъ понялъ и увѣровалъ въ нихъ. Вѣра выростаетъ изъ всего этого, какъ выростаетъ дерево надъ почвой изъ своихъ скрытыхъ корней. Но затѣмъ, если мы требуемъ даже въ обыденныхъ дѣлахъ, чтобы человѣкъ держалъ про себя свои сомнѣнiя и не болталъ о нихъ, пока они не переработаются до нѣкоторой степени въ утвержденiя или отрицанiя, то тѣмъ съ большимъ правомъ мы можемъ требовать того-же, когда дѣло идетъ о предметахъ величайшей важности, о предметахъ, которыхъ даже невозможно высказать словами! Когда человѣкъ выставляетъ на показъ свое сомнѣнiе и воображаетъ, что споры и логика (говорящая въ лучшемъ случаѣ лишь о томъ, насколько человѣкъ умѣетъ выразить свою мысль, свою вѣру или безвѣрiе относительно извѣстнаго факта) составляютъ истинное торжество и работу его интеллекта, то, увы, онъ дѣлаетъ то-же, что и неразумный садовникъ, выворачивающiй дерево и показывающiй намъ вмѣсто зеленыхъ вѣтвей, листьевъ и плодовъ безобразные обнаженные корни... Никакого роста въ будущемъ, одна только смерть и несчастiе! Ибо скептицизмъ, какъ я сказалъ, охватываетъ не только интеллектъ, но и нравственное чувство. Это - хроническое разрушенiе и атрофiя всей души. Человѣкъ живетъ только вѣрой, а не спорами и умствованiями. Горе ему, если все, съ чѣмъ онъ совладалъ и во что повѣрилъ, сводится къ тому, что онъ можетъ засунуть въ карманъ или обратить на удовлетворенiе своихъ грубыхъ аппетитовъ. Ниже этого онъ уже не можетъ пасть! Вѣка, когда человѣкъ падаетъ такъ низко, мы считаемъ самыми плачевными, самыми жалкими и ничтожными. Сердце мiра страдаетъ, оно парализовано; развѣ могутъ члены его чувствовать себя при этомъ здоровыми? Во всѣхъ отрасляхъ мiровой работы прекращается искренняя дѣятельность и начинается ловкая фальсификацiя. Заработная плата, выдаваемая мiромъ, спокойно кладется въ карманъ, а работа мiра не дѣлается. Герои ушли. Настало время шарлатановъ. Дѣйствительно, какое другое столѣтiе, начиная съ паденiя римскаго мiра,- это была также эпоха скептицизма, призрачности, всеобщаго разложенiя,- какое другое столѣтiе изобиловало такой массой шарлатановъ, какъ восемнадцатое?

Присмотритесь къ нимъ, къ ихъ напыщенному, сентиментальному хвастовству добродѣтелью и милосердiемъ, къ этому жалкому эскадрону шарлатановъ съ Калiостро во главѣ. Не многiе устояли тогда и остались незапятнанными. Шарлатанство признавалось въ ту пору необходимымъ ингредiентомъ и амальгамой истины. Чатамъ, нашъ храбрый Чатамъ, онъ пришелъ въ палату весь въ повязкахъ и перевязяхъ; онъ "приползъ сюда, несмотря на страшное физическое страданiе", но забылъ разыгрываемую имъ роль больного человѣка: въ пылу спора срываетъ свою руку съ перевязи и по-ораторски размахиваетъ и жестикулируетъ ею! Самъ Чатамъ ведетъ какую-то крайне странную, подражательную жизнь: полугерой, полушарлатанъ впродолженiе всей жизни. Ибо дѣйствительно мiръ изобилуетъ олухами, а вы добились всеобщаго голосованiя! Намъ не зачѣмъ входить здѣсь въ разсмотрѣнiе, какимъ образомъ при такихъ условiяхъ выполняются всеобщiя обязанности, какое количество ошибокъ постепенно накопляется во всѣхъ областяхъ человѣческой дѣятельности, ошибокъ, указывающихъ на несостоятельность, и ошибокъ, указывающихъ на бѣдствiе и несчастiе многихъ или не многихъ людей.

Я думаю, что мы влагаемъ свои персты въ самую гнойную язву мiра, когда говоримъ о скептицизмѣ. Скептическiй мiръ - неискреннiй мiръ; скептицизмъ - безбожная неправда мiра! Изъ него зародилось цѣлое племя соцiальныхъ язвъ,- французскiя революцiи, чартизмъ и все что угодно; онъ составлялъ главную основу ихъ неизбѣжнаго существованiя. Все это должно измѣниться, а до тѣхъ поръ невозможны никакiя дѣйствительныя улучшенiя. Моя единственная надежда относительно человѣчества, мое постоянное утѣшенiе при видѣ бѣдствiй мiра - въ томъ, что такой порядокъ вещей измѣняется. То тамъ, то здѣсь въ настоящее время встрѣчаются уже люди, которые признаютъ, какъ въ старинныя времена, что мiръ представляетъ собою истину, а не одну только вѣроятность, не ложь; что сами они - люди живые, а не мертвые или паралитики, и что мiръ - живъ и движимъ божествомъ, что онъ прекрасенъ и грозенъ, какъ въ первый день творенiя! Разъ одинъ человѣкъ признаетъ это, то и многiе, то и всѣ люди должны постепенно придти къ тому-же. Дѣло ясное для всякаго, кто, желая знать истину, сниметъ очки и взглянетъ открыто на мiръ Божiй! Для такого человѣка вѣкъ невѣрiя, со всѣми его проклятыми послѣдствiями, ужъ дѣло прошлаго; для него уже наступаетъ заря новаго столѣтiя. Старое проклятое наследiе, прежнiя дѣянiя, какъ-бы долговѣчны они ни казались, суть фантомы, готовые скоро исчезнуть. И этому шумливому, величественно выглядывающему призраку съ цѣлымъ сонмомъ людей, выкрикивающихъ вслѣдъ за нимъ ура, равно какъ и другимъ призракамъ, онъ можетъ сказать, спокойно отступая въ сторону: "Ты - не истина; ты не существуешь; ты - одна только видимость; иди своимъ путемъ!" Да, пустой формализмъ, грубый бентамизмъ и всякого другого рода негероическая атеистическая неискренность видимо и быстро клонится къ упадку. Невѣрующiй восемнадцатый вѣкъ представляетъ въ концѣ концовъ исключительное явленiе, какое бываетъ вообще отъ времени до времени въ исторiи. Я предсказываю, что мiръ еще разъ станетъ искреннимъ, вѣрующимъ мiромъ, что въ немъ будетъ много героевъ, что онъ будетъ героическимъ мiромъ! Тогда онъ станетъ побѣдоноснымъ мiромъ; только тогда и только при такихъ условiяхъ...

Или въ самомъ дѣлѣ, что я говорю о мiрѣ и о его побѣдахъ? Люди слишкомъ много говорятъ о мiрѣ. Не обязанъ ли каждый изъ насъ - пусть мiръ идетъ, какъ онъ хочетъ, преуспѣваетъ или не преуспѣваетъ - направлять свою собственную жизнь въ ту или другую сторону? Жизнь человѣку дается только одинъ разъ; только одинъ разъ промелькнетъ для него этотъ маленькiй проблескъ времени между двумя вѣчностями; вторично жить намъ никогда болѣе не придется! И благо было-бы намъ жить не какъ глупцамъ и призракамъ, а какъ мудрецамъ и реальностям. Спасенiе мiра не спасаетъ еще насъ, такъ-же какъ заблужденiе мiра не губитъ еще насъ. Мы должны сами позаботиться о себѣ: великое дѣло представляетъ эта "обязанность оставаться дома"! И вообще, говоря по правдѣ, я никогда не слышалъ о "мiрахъ", "спасенныхъ" какимъ-либо другимъ образомъ. Манiя спасать мiры составляетъ особенность восемнадцатаго вѣка съ его пустымъ сентиментализмомъ. Не будемъ-же подражать ему слишкомъ старательно. Ибо спасенiе мiра я долженъ съ полнымъ упованiемъ предоставить Творцу мiра и позаботиться немного о своемъ собственномъ спасенiи, въ чемъ я могу быть гораздо болѣе компетентенъ! Короче, мы должны въ интересахъ мiра и въ своихъ собственныхъ интересахъ радоваться, что скептицизмъ, неискренность, механическiй атеизмъ, со всѣми своими ядовитыми росами, проходятъ, почти прошли уже.

Таковы были условiя, при которыхъ во времена Джонсона приходилось жить нашимъ писателямъ. Тщетно вы стали-бы искать тогда какой-либо истины въ жизни. Старыя истины лежали поверженныя, почти безмолвныя; новыя оставались еще сокрытыми, ихъ никто не пытался высказать. Въ этихъ сумеркахъ мiра не видно было еще ни малѣйшаго проблеска, ни малѣйшаго намека, что человѣческая жизнь здѣсь на землѣ была нѣкогда искренней, представляла собою дѣйствительный фактъ и что такою она должна быть всегда. Ни малѣйшаго намека, ни даже чего-либо вродѣ французской революцiи, которую мы понимаемъ, во всякомъ случаѣ, какъ новое проявленiе истины, хотя и вырвавшейся подобно огню изъ самой преисподней! Какая громадная разница между паломничествомъ Лютера, имѣвшаго передъ собою достовѣрную цѣль, и паломничествомъ Джонсона, окруженнаго однѣми только традицiями, гипотезами, ставшими въ то время уже немыслимыми, невѣроятными! Формулы, съ которыми приходилось считаться Магомету, можно выразить слѣдующимъ образомъ: "дерево, натертое воскомъ и смазанное масломъ". Такихъ идоловъ можно было сжечь и сбросить съ пути; но гораздо труднѣе было сжечь формулы, стоявшiя передъ бѣднымъ Джонсономъ. Сильный человѣкъ всегда найдетъ себѣ трудъ (что означаетъ преодолѣнiе затрудненiя, страданiе) въ полную мѣру своей силы.

Но выйти побѣдителемъ изъ обстоятельствъ, при которыхъ работалъ нашъ герой-писатель, было труднѣе, чѣмъ изъ какихъ угодно другихъ. Дѣло не въ помѣхахъ, не въ дезорганизацiи, не въ книгопродавцѣ Осборнѣ и четырехъ съ половиной пенсахъ въ день; дѣло, я хочу сказать, не только въ этомъ, а въ томъ главнымъ образомъ, что у писателя-героя похитили свѣтъ его собственной души. На его пути не было воткнуто ни одной вѣхи въ землю; но, увы, что значитъ это по сравненiю съ тѣмъ, что онъ въ то-же время не видѣлъ никакой полярной звѣзды на небѣ! Нечего поэтому удивляться, если три означенные писателя не вышли побѣдителями изъ жизненной борьбы. Величайшей похвалы заслуживаютъ они уже за то, что честно сражались, и мы съ скорбной симпатiей созерцаемъ теперь, если не трехъ живыхъ побѣдителей-героевъ, то, какъ я сказалъ, гробницы трехъ павшихъ героевъ! Они пали, сражаясь также и за насъ, пролагая путь также и для насъ. Вотъ горы, которыми они ворочали среди потемокъ въ своей борьбѣ съ гигантами; а теперь они покоятся подъ ними, растративъ свои силы и свою жизнь...

Я писалъ уже объ этихъ трехъ писателяхъ-герояхъ и потому не стану говорить здѣсь вторично объ одномъ и томъ же. Въ настоящемъ случаѣ они интересуютъ насъ, какъ единственные пророки этого единственнаго въ своемъ родѣ вѣка; ибо они дѣйствительно были пророками; и зрѣлище, какое представляютъ они и ихъ мiръ съ такой точки зрѣнiя, можетъ навести насъ на многiя размышленiя... Я считаю ихъ всѣхъ троихъ, въ большей или меньшей степени, искренними, честно, хотя въ большинствѣ случаевъ и безсознательно, стремившимися быть искренними и утвердиться на вѣчной истинѣ вещей. Таково въ высшей степени важное отличiе этихъ людей отъ жалкой массы ихъ дѣланныхъ современниковъ. Они высоко стоятъ надъ толпой и мы можемъ считать ихъ до извѣстной степени проповѣдниками вѣчной истины, пророками своего вѣка. Сама природа возложила на нихъ благородную необходимость быть проповѣдниками. Они были слишкомъ великими людьми, чтобы жить не реальностями; заволакивающiя облака, пѣна и всякая суета исчезали передъ ними; для нихъ не существовало другой точки опоры, кромѣ твердой земли; они не могли разсчитывать ни на покой, ни на правильное движенiе, до тѣхъ поръ, пока не станутъ прочной ногой на эту землю. До извѣстной степени они представляютъ собой также сыновъ природы въ этотъ вѣкъ всего искусственнаго и такимъ образомъ являются еще разъ людьми оригинальными.

Что касается Джонсона, то я всегда относился къ нему какъ къ одному изъ нашихъ великихъ англiйскихъ умовъ. Сильный и благородный человѣкъ: какая масса дарованiй такъ и осталась въ немъ до конца подъ спудомъ; чего-бы только онъ ни сдѣлалъ при обстановкѣ болѣе благопрiятной: онъ могъ-бы быть поэтомъ, священникомъ, верховнымъ правителемъ! Но вообще человѣкъ не долженъ сѣтовать на свою "среду", на свое "время"; это - безплодный трудъ: если человѣку приходится жить въ скверныя времена, то онъ долженъ стремиться къ тому - и въ этомъ смыслъ его жизни - чтобы сдѣлать ихъ хорошими! Юность Джонсона протекла въ бѣдности, одиночествѣ, среди безысходной нужды, безъ всякихъ надеждъ впереди. Однако мы не имѣемъ въ сущности никакого основанiя утверждать, что при болѣе благопрiятныхъ внѣшнихъ условiяхъ жизнь Джонсона могла-бы быть иной, могла не быть столь мучительной. Мiръ могъ получить отъ него большее или меньшее количество полезной работы; но его усилiе, направленное противъ работы мiра, ни въ какомъ случаѣ не могло быть для него легкимъ. Природа, въ отвѣтъ на его благородство, сказала ему: живи въ атмосферѣ болѣзненной скорби. Нѣтъ, быть можетъ, скорбь и благородство были тѣсно и даже неразрывно связаны одна съ другимъ. Во всякомъ случаѣ бѣдный Джонсонъ долженъ былъ идти своимъ путемъ, охваченный вѣчной ипохондрiей, физическими и душевными муками. Онъ точно Геркулесъ въ раскаленной рубашкѣ Нессуса. Рубашка причиняетъ ему тупую нестерпимую боль, но онъ не можетъ сорвать ее, такъ какъ она - его собственная кожа! Такъ приходилось ему жить. Передъ вами человѣкъ, страдающiй золотухой, съ великимъ жаждущимъ сердцемъ и невыразимымъ хаосомъ мыслей, печально шагающiй, подобно какому-то чужеземцу, на нашей землѣ, жадно пожирающiй всякую умственную пищу, какую только онъ можетъ раздобыть: языки, обыкновенно изучаемые школьниками, и другiя чисто грамматическiя матерiи, за неимѣнiемъ лучшаго! Величайшiй умъ во всей Англiи; и на удовлетворенiе его потребностей - всего "четыре съ половиной пенса въ день". Однако это - гигантскiй, непобѣдимый умъ, умъ истиннаго человѣка. На-вѣки будетъ памятна извѣстная исторiя съ башмаками въ Оксфордѣ: какъ неотесанный, сухопарый, съ рябымъ лицомъ, студентъ-стипендiатъ ходилъ въ зимнюю пору въ изорванныхъ башмакахъ; какъ одинъ мягкосердый студентъ-джентльменъ тайкомъ поставилъ у его дверей новую пару башмаковъ, и какъ сухопарый стипендiатъ взялъ ихъ, посмотрѣлъ пристально своими близорукими глазами и - съ какими мыслями - выбросилъ вонъ за окно! Промоченныя ноги, грязь, морозъ, голодъ, все, что вамъ угодно, только не нищенство: нищенствовать мы не можемъ. Суровая и непреклонная независимость заговорила въ немъ; тутъ передъ вами цѣлый мiръ грязи, грубости, непроглядной бѣдности и нужды, и вмѣстѣ съ тѣмъ благородства и мужества. Эта исторiя съ выброшенными за окно башмаками - крайне типична для Джонсона. Онъ - вполнѣ оригинальный человѣкъ, человѣкъ, живущiй не чужимъ умомъ изъ вторыхъ рукъ, не заимствующiй, не выпрашивающiй. Будемъ стоять на нашемъ собственномъ основанiи, чего-бы это ни стоило намъ! Будемъ ходить въ такихъ башмакахъ, какiя мы можемъ сами добыть себѣ, въ морозъ и по грязи, если вамъ угодно, но только не стыдясь, открыто для всѣхъ; будемъ стоять на реальности и сущности, которыя открываетъ намъ природа, а не на видимости, не на томъ, что она открываетъ другимъ, не намъ!

И однако при всемъ его суровомъ мужествѣ, при всей его гордой независимости развѣ существовала когда-либо душа болѣе нѣжно любящая, болѣе чистосердечно подчиняющаяся всему, что стояло дѣйствительно выше ея? Великiя души всегда лойально-покорны, почтительны къ стоящимъ выше ихъ; только ничтожныя, низкiя души поступаютъ иначе. Я не могъ-бы найти лучшей иллюстрацiи, чѣмъ личность Джонсона, къ мысли, высказанной мной въ одной изъ предыдущихъ бесѣдъ, а именно, что искреннiй человѣкъ по природѣ своей - покорный человѣкъ; что только въ мiрѣ героевъ существуетъ законное повиновенiе героическому. Суть оригинальности не въ новизнѣ: Джонсонъ всецѣло вѣрилъ въ старину, онъ относился уважительно къ древнимъ ученiямъ и вѣрилъ въ нихъ, онъ находилъ ихъ годными для себя и слѣдовалъ имъ настоящимъ геройскимъ образомъ. Въ этомъ отношенiи онъ заслуживаетъ самаго серьезнаго изученiя. Ибо мы должны сказать, что Джонсонъ не былъ человѣкомъ однихъ только словъ и формулъ; нѣтъ, онъ былъ человѣкомъ истины и фактовъ. Онъ опирался на старыя формулы; тѣмъ лучше для него, что онъ могъ такъ поступать; но всѣ формулы, которыя онъ могъ признать, необходимо должны были заключать въ себѣ самое доподлинное, настоящее содержанiе. Крайне любопытно, что въ этотъ жалкiй бумажный вѣкъ, столь скудный, искусственный, наполненный до-верху педантизмомъ всякаго рода, ходячими фразами, что въ этотъ вѣкъ великiй фактъ, вселенная на вѣки чудесная, несомнѣнная, невыразимая, божественно-адская - все-таки сверкала своимъ яркимъ блескомъ для Джонсона! Любопытно, какъ онъ приводилъ свои формулы въ гармонiю съ нею, какъ онъ справлялся со всѣми затрудненiями. Это - картина, заслуживающая серьезнаго вниманiя, картина, на которую "слѣдуетъ глядѣть съ почтенiемъ, состраданiемъ и благоговѣнiемъ". Церковь Св. Клементiя, гдѣ Джонсонъ поклонялся своему Богу въ эпоху Вольтера, вызываетъ во мнѣ чувство благоговѣнiя.

Джонсонъ, по силѣ своей искренности, по силѣ своего слова, исходившаго до извѣстной степени все еще изъ самаго сердца природы, хотя и облекавшагося въ формы ходячаго, искусственнаго дiалекта, былъ пророкомъ. Но развѣ не всѣ дiалекты искусственны? Не всѣ искусственныя вещи фальшивы. Напротивъ, всякое истинное творенiе природы неизбѣжно принимаетъ извѣстную форму; мы можемъ сказать, что все искусственное, въ первоначальной точкѣ своего отправленiя, истинно. Такъ называемыя нами "формулы" не заключали въ себѣ вначалѣ ничего низменнаго; онѣ были необходимымъ благомъ. Формула есть методъ, обычай; она существуетъ повсюду, гдѣ существуетъ человѣкъ. Формулы складываются такъ же, какъ пролагаются тропинки, проѣзжiя большiя дороги, ведущiя къ святынѣ, на поклоненiе которой стекается масса народу. Разсудите дѣйствительно. Человѣкъ, подъ влiянiемъ горячаго сердечнаго импульса, находитъ средство осуществить извѣстную мысль: выразить напримѣръ благоговѣнiе, какое душа его питаетъ къ Всевышнему, или-же просто - привѣтствовать надлежащимъ образомъ человѣка, подобнаго себѣ. Для того чтобы сдѣлать это, необходимо быть изобрѣтателемъ, поэтомъ; онъ высказываетъ во всеуслышанiе, отчеканиваетъ мысль, существовавшую и смутно боровшуюся въ его сердцѣ и въ сердцахъ многихъ другихъ людей. Это - его образъ дѣйствiя; это - его слѣды, начало "тропинки". А теперь смотрите: второй человѣкъ идетъ, само собою разумѣется, по слѣдамъ своего предшественника: вѣдь это - самый легкiй способъ подвигаться впередъ. Да, по слѣдамъ своего предшественника, не отказываясь однако отъ измѣненiй, улучшенiй, гдѣ это оказывается удобнымъ, но во всякомъ случаѣ протаптывая тропинку; такимъ образомъ, она становится все шире и шире по мѣрѣ того, какъ все больше и больше народу ходитъ по ней, пока наконецъ не превращается въ широкую, большую дорогу, такъ что весь мiръ можетъ ходить и ѣздить по ней. Пока на другомъ концѣ находится городъ или святыня, или вообще что-либо реальное, къ чему стремится народъ, до тѣхъ поръ большая дорога должна по справедливости считаться за благо. Но разъ городъ исчезаетъ, мы неизбѣжно забрасываемъ и свою большую дорогу. Такимъ именно образомъ возникаютъ всякiя учрежденiя, обычаи, все то, что укладывается въ такиiя или иныя рамки, и такимъ-же образомъ они прекращаютъ свое существованiе. Всѣ формулы вначалѣ полны сущности; вы можете назвать ихъ кожею: онѣ представляютъ собою отчеканенное воплощенiе, въ формѣ, въ членахъ, той сущности, которая уже существуетъ помимо ихъ; если-бы это было не такъ, то и формулъ не существовало-бы вовсе. Существованiе идоловъ, какъ мы сказали, не означаетъ еще идолопоклонства до тѣхъ поръ, пока они не вызываютъ сомнѣнiя, не становятся пустыми для сердца человѣка, поклоняющагося передъ ними. Хотя мы много говорили противъ формулъ, однако я надѣюсь, никто изъ васъ не станетъ отрицать великаго значенiя истинныхъ формулъ, того, что онѣ были и всегда будутъ неотъемлемою принадлежностью нашего существованiя въ этомъ мiрѣ.

Замѣтьте еще, какъ мало Джонсонъ хвалится своею "искренностью". Онъ вовсе и не подозрѣваетъ даже, что въ особенности онъ искрененъ, что въ особенности онъ представляетъ собою нѣчто! Онъ - человѣкъ, ведущiй тяжелую борьбу, человѣкъ съ измученнымъ сердцемъ, "школяръ", какъ онъ называетъ самъ себя, работающiй безъ устали надъ тѣмъ, чтобы добыть себѣ честнымъ образомъ жалкiя средства существованiя въ этомъ мiрѣ, чтобы не умереть съ голоду и жить, не воруя. Въ немъ есть благородная безсознательность. Онъ не "вырѣзываетъ слова истина на своихъ брелокахъ"; нѣтъ, но онъ опирается на истину, говоритъ и работаетъ во имя ея, живетъ ею. Такъ всегда бываетъ. Подумайте объ этомъ еще разъ. Человѣкъ, предназначенный природою для совершенiя великихъ дѣлъ, бываетъ одаренъ прежде всего чуткостью по отношенiю къ природѣ, которая дѣлаетъ его неспособнымъ быть неискреннимъ! Для его широкаго, открытаго, глубоко чувствующаго сердца природа есть фактъ; всякая ходячая фраза есть фраза; несказанное величiе тайны нашей жизни,- сознаетъ-ли онъ это, или нѣтъ, даже болѣе, хотя-бы ему казалось, что онъ позабылъ объ этой тайнѣ и отрицаетъ ее,- всегда стоитъ передъ нимъ, стоитъ удивительное и страшное по одну и по другую руку его. У него есть извѣстная основа искренности, не сознаваемая, такъ какъ она никогда не подвергалась сомнѣнiю и не можетъ подвергаться ему. Мирабо, Магометъ, Кромвель, Наполеонъ, всѣ вообще великiе люди, о которыхъ я только слыхалъ когда-либо, отличались такою-же искренностью, составлявшей первородную матерiю ихъ бытiя. Безчисленное множество обыденныхъ людей спорятъ и толкуютъ повсюду о своихъ пошлыхъ доктринахъ, усвоенныхъ ими логическимъ, рутиннымъ путемъ, изъ вторыхъ рукъ. Но для такого человѣка всѣ эти споры не имѣютъ еще ровно никакого значенiя. Онъ долженъ обладать истинной; истинной, относительно которой онъ чувствуетъ, что она дѣйствительно истинна. Иначе онъ не будетъ чувствовать подъ собой прочной почвы. Его духъ всѣмъ своимъ существомъ, всякiй мигъ, всевозможными путями внушаетъ ему, что въ подобныхъ спорахъ и толкахъ нѣтъ ничего устойчиваго. Онъ испытываетъ благородную необходимость быть истиннымъ. Я не раздѣляю образа мыслей Джонсона относительно всего существующаго, какъ я не раздѣлялъ и образа мыслей Магомета; но я признаю непреходящiй элементъ сердечной искренности и въ томъ, и въ другомъ, и съ радостью вижу, что и тотъ и другой образъ мыслей оставили по себѣ извѣстные результаты. Ни одинъ изъ нихъ не представляетъ собою посѣянной мякины; въ обоихъ есть нѣчто такое, что будетъ рости на обсѣмененномъ ими полѣ.

Джонсонъ былъ пророкомъ для своего народа; онъ проповѣдывалъ народу слово Божье, что всегда дѣлаютъ всѣ люди, подобные ему, и это его возвышеннѣйшее слово мы можемъ опредѣлить, какъ своего рода нравственное благоразумiе: "въ мiрѣ, гдѣ приходится много дѣлать и мало знать", будьте внимательны къ тому, какимъ образомъ вы станете дѣлать! Мысль, весьма и весьма заслуживающая самой горячей проповѣди. "Мiръ, гдѣ приходится много дѣлать и мало знать": не позволяйте-же себѣ погрязать въ безпредѣльныхъ и бездонныхъ пучинахъ сомнѣнiя, жалкаго невѣрiя, забывающаго о Богѣ; въ противномъ случаѣ вы будете несчастны, безсильны, безумны; какъ вы будете дѣлать, какъ вы будете работать? Такое именно божественное слово проповѣдывалъ Джонсонъ и ему онъ поучалъ людей,- слово, связанное теоретически и практически съ другимъ его великимъ словомъ: "Очистите душу вашу отъ лицемѣрiя!" Не имѣйте никакого дѣла съ лицемѣрiемъ: не бойтесь холодной грязи, морозной погоды, лишь-бы только вы были въ своихъ дѣйствительныхъ рваныхъ башмакахъ. "Такъ будетъ лучше для васъ!" говоритъ Магометъ. Я называю это, я называю эти два положенiя, соединенныя вмѣстѣ, великимъ евангелiемъ, величайшимъ, быть можетъ, какое только было возможно въ то время.

Сочиненiя Джонсона, имѣвшiя нѣкогда громадное распространенiе и пользовавшiяся громадной извѣстностью, теперь не удостоиваются вниманiя молодаго поколѣнiя. И это совершенно понятно: мысли, высказываемыя Джонсономъ, отжили или отживаютъ свой вѣкъ; но общiй тонъ его мыслей и его жизни, мы можемъ надѣяться, никогда не устарѣетъ. Въ книгахъ Джонсона я нахожу безспорнѣйшiе слѣды великаго ума и великаго сердца, и эти слѣды будутъ навѣки дороги намъ, съ какими-бы промахами и извращенiями они ни были связаны. Слова его - искреннiя слова; ими онъ обозначаетъ дѣйствительные предметы. Удивительный слогъ, точно проклеенный холстъ, былъ лучшимъ, какой только онъ могъ выработать въ то время; размѣренная высокопарность, шагающая или скорѣе гордо выступающая впередъ крайне торжественнымъ аллюромъ, устарѣла для настоящаго времени; мѣстами вы наталкиваетесь на фразеологiю, своимъ напыщеннымъ размахомъ не соотвѣтствующую содержанiю; но со всѣмъ этимъ вы примиряетесь. Ибо фразеологiя, напыщенная или нѣтъ, всегда заключаетъ въ себѣ кое-что. А какая масса прекрасныхъ стилей и прекрасныхъ книгъ ничего не содержатъ въ себѣ; человѣкъ, пишущiй подобныя книги,- настоящiй общественный злодѣй. Вотъ какого рода книгъ долженъ избѣгать каждый человѣкъ. Если-бы Джонсонъ не оставилъ ничего, кромѣ своего Словаря, то и этого было-бы достаточно, чтобы признать въ немъ великiй умъ искренняго человѣка. Обратите вниманiе на ясность опредѣленiй, вѣрность, глубину, на солидность во всѣхъ отношенiяхъ, на удачный методъ, и вы согласитесь, это этотъ словарь можно считать однимъ изъ лучшихъ словарей. Въ немъ чувствуется своего рода архитектурное благородство; онъ подымается подобно громадному, массивному, вполнѣ законченному и симметричному четырех-угольному зданiю. Да это дѣйствительно дѣло рукъ настоящаго мастера.

Несмотря на недостатокъ мѣста, мы должны посвятить нѣсколько словъ бѣдному Bozzy (Босуэлю). Его обыкновенно считаютъ низкимъ, надменнымъ, жаднымъ созданiемъ; и во многихъ отношенiяхъ онъ вполнѣ заслужилъ такую репутацiю. Однако его отношенiе къ Джонсону навсегда останется фактомъ, говорящимъ въ его пользу. Глупый, тщеславный шотландскiй лордъ, тщеславнѣйшiй человѣкъ своего времени, приближается съ чувствомъ глубокаго почтенiя къ великому раздражительному педагогу, загнанному на низкiй чердакъ и покрытому толстымъ слоемъ пыли: это было съ его стороны неподдѣльное уваженiе къ превосходству, поклоненiе герою въ эпоху, когда не подозрѣвали даже, что существуютъ герои и что слѣдуетъ поклоняться. Итакъ, герои существуютъ очевидно всегда, а вмѣстѣ съ тѣмъ существуетъ и извѣстнаго рода поклоненiе имъ! Я рѣшительно протестую противъ извѣстнаго изрѣченiя остроумнаго француза, что будто-бы нѣтъ человѣка, который былъ-бы героемъ въ глазахъ своего камердинера. А если-бы это и было дѣйствительно такъ, то дѣло тутъ не въ героѣ, а въ камердинерѣ; дѣло въ томъ, что душа у этого послѣдняго низменная, холопская душа! Онъ думаетъ, что герой долженъ выступать въ театрально-нарядномъ царскомъ костюмѣ, размѣреннымъ шагомъ, съ длиннымъ хвостомъ позади себя и звучащими трубами впереди. Я скорѣе сказалъ-бы, что ни одинъ человѣкъ не можетъ быть великимъ монархомъ въ глазахъ своего камердинера. Совлеките съ вашего Людовика XIV королевскiй уборъ, и отъ его величiя не останется ничего, кромѣ ничтожной вилообразной рѣдьки, съ причудливо вырѣзанной головой. Что-же удивительнаго можетъ находить для себя камердинеръ въ подобной рѣдькѣ!.. Камердинеръ, говорю я, не узнаетъ истиннаго героя, хотя и смотритъ на него. Увы, это такъ; только тотъ можетъ узнать героя, кто до извѣстной степени самъ герой; и одна изъ бѣдъ мiра, какъ въ этомъ, такъ и въ другихъ отношенiяхъ заключается именно въ недостаткѣ подобныхъ людей.

Въ заключенiе не должны ли мы сказать, что удивленiе Босуэля было вполнѣ законно, что въ цѣлой Англiи въ то время нельзя было найти человѣка, заслуживавшаго въ такой-же мѣрѣ, какъ Джонсонъ, удивленiя и преклоненiя? Не согласимся-ли мы также, что этотъ великiй, мрачный Джонсонъ мудро прожилъ свою жизнь, исполненную труда и борьбы среди мрака, что онъ прожилъ ее хорошо, какъ подобаетъ истинно-мужественному человѣку? Примите во вниманiе губительный хаосъ коммерческого писательства, губительный хаосъ скептицизма въ религiи и политикѣ, въ жизненной теорiи и жизненной практикѣ; со всѣмъ этимъ онъ сумѣлъ справиться, какъ отважный человѣкъ, несмотря на бѣдность, пыль и темноту, на болѣзненное тѣло и покрытое плѣсенью платье. Нельзя сказать, чтобы полярная звѣзда вовсе не свѣтилась для него въ безконечномъ пространствѣ; нѣтъ, для него существовала еще полярная звѣзда, какъ она необходимо должна существовать для всякаго отважнаго человѣка: съ глазами, устремленными на нее, онъ неуклонно держался своего курса въ этихъ мутныхъ водоворотахъ спавшаго моря Времени. "Передъ духомъ лжи, несущимъ смерть и алканiе, онъ ни за что не спустилъ-бы своего флага". Храбрый старый Самуилъ - ultimus Romanorum!

О Руссо и его героизмѣ я не стану распространяться такъ много. Руссо не былъ сильнымъ человѣкомъ въ томъ смыслѣ, какъ я понимаю. Болѣзненный, легко возбуждаемый, раздражительный человѣкъ,- въ лучшемъ смыслѣ за нимъ можно признать скорѣе извѣстную напряженность, чѣмъ силу. Онъ не обладалъ "талантомъ молчанiя", этимъ неоцѣнимымъ талантомъ, которымъ могли похвастаться немногiе французы, да вообще и всякой иной нацiональности люди тѣхъ временъ. Дѣйствительно, страдающiй человѣкъ долженъ самъ "глотать свой собственный дымъ"; нѣтъ ничего хорошаго въ томъ, если вы напустите дыму, не позаботившись предварительно превратить его въ огонь, такъ какъ,- въ переносномъ конечно смыслѣ,- всякiй дымъ можетъ быть превращенъ въ огонь. Руссо не достаетъ глубины и широты, не достаетъ силы и спокойствiя, чтобы встрѣтить надлежащимъ образомъ всякое затрудненiе; не достаетъ, слѣдовательно, первой характерной черты истиннаго величiя. Капитальную ошибку дѣлаетъ тотъ, кто принимаетъ горячность и неподатливость за силу. Вы не назовете человѣка, одержимаго конвульсивными припадками, сильнымъ, хотя въ такую минуту его не могутъ удержать шестеро человѣкъ. Истинно-сильный человѣкъ тотъ, кто можетъ идти не шатаясь, несмотря на самое тяжелое бремя. Мы всегда дожны освѣжать эту истину въ своей памяти, въ особенности въ наши громко кричащiе о себѣ дни. Человѣка, который не можетъ оставаться спокойнымъ, пока не настанетъ время говорить и дѣйствовать, нельзя считать за настоящаго человѣка.

Взгляните на лицо бѣднаго Руссо; по моему мнѣнiю на немъ вполнѣ отражается, что онъ былъ за человѣкъ. Вы замѣчаете большую напряженность, но ограниченнную, съежившуюся; костлявыя брови, глубоко сидящiе и близко расположенные глаза, въ которыхъ свѣтится что-то блуждающее и проницающее подобно острому взгляду рыси. На лицѣ его вы видите печать горя, даже низменнаго горя, но вмѣстѣ съ тѣмъ и слѣды борьбы,- что-то такое низкое, плебейское, искупаемое лишь напряженностью. Это - лицо человѣка-фанатика. Печальнымъ образомъ съежившiйся герой! Мы упоминаемъ здѣсь о немъ, такъ какъ несмотря на всѣ его недостатки, а ихъ было не мало, онъ говорилъ серьезно, изъ глубины своего сердца, что составляетъ главную, основную особенность всякаго героя. Да, онъ серьезенъ, насколько только могъ быть тогда серьезенъ человѣкъ: серьезенъ, какъ никто изъ этихъ французскихъ философовъ. Онъ былъ, можно сказать, серьезенъ для своей вообще чувственной и скорѣе слабой натуры, что и довело его въ концѣ концовъ до крайне странной непослѣдовательности, почти до сумасшествiя. Подъ конецъ жизни съ нимъ случилось несчастiе, нѣчто вродѣ помѣшательства: его идеи овладѣли имъ и, подобно демонамъ, носили его туда и сюда и толкали въ пропасть...


Морисъ Кантенъ де Латуръ. Жанъ-Жакъ Руссо

Существеннѣйшiй недостатокъ Руссо и все злополучiе, проистекшее изъ него, мы можемъ назвать однимъ словомъ эгоизмъ, который дѣйствительно есть источникъ и общiй итогъ всякихъ иныхъ недостатковъ и злополучiй. Стремясь къ самоусовершенствованiю, онъ въ тоже время не могъ овладѣть самымъ простымъ своимъ желанiемъ; низменный голодъ въ многообразныхъ формахъ служилъ главнымъ двигателемъ его жизни. Я боюсь, не былъ-ли онъ крайне тщеславнымъ человѣкомъ, жаднымъ на людскiя похвалы. Вспомните случай съ Жанлисъ. Она пригласила Жанъ-Жака въ театръ; онъ поставилъ условiемъ строгое инкогнито,- "Онъ хотѣлъ, чтобы его никто не замѣтилъ!" Случилось однако такъ, что инкогнито было раскрыто: партеръ узналъ Жанъ-Жака, но не обратилъ на него особеннаго вниманiя. Онъ пришелъ въ страшное негодованiе и просидѣлъ весь вечеръ насупившись, отдѣлываясь отъ разговора отрывочными фразами. Развязная графиня была вполнѣ убѣждена, что онъ разгнѣвался не за то, что его узнали, а за то, что ему не аплодировали, когда узнали... Такъ пропитывается отравою вся природа человѣка; остается одна только подозрительность, самоизолированность, свирѣпое, нелюдимое настроенiе... Онъ не могъ ни съ кѣмъ ужиться. Однажды навѣстилъ его одинъ знакомый изъ провинцiи, пользовавшiйся извѣстнымъ положенiемъ въ обществѣ, бывавшiй часто у Жанъ-Жака и относившiйся къ нему всегда съ глубокимъ уваженiемъ и любовью; онъ засталъ Жанъ-Жака въ крайне дурномъ и тяжеломъ, безъ видимой однако причины, настроенiи. "Monsieur, сказалъ Жанъ-Жакъ, съ сверкающими глазами, я знаю, зачѣмъ вы пришли сюда. Вы пришли, чтобы посмотрѣть, какую низменную жизнь влачу я, какъ ничтожно содержимое моего жалкаго котелка, который кипятится вотъ тамъ. Хорошо, загляните въ него! Тамъ - полфунта мяса, одна морковь и три головки лука; вотъ и все! Идите и разскажите объ этомъ всему свѣту, если вамъ угодно, monsieur!" Подобныя слова показываютъ, что человѣкъ зашелъ уже слишкомъ далеко. Эти превратности и кривлянiя бѣднаго Жанъ-Жака доставляли матерiалъ для анекдотовъ, которыми забавлялся весь мiръ ради пустого смѣха и нѣкотораго театральнаго интереса. Увы, для него они не были смѣшны и театральны; для него они были слишкомъ реальны! Это - судороги умирающаго гладiатора; переполненный амфитеатръ смотритъ, какъ на веселую забаву, но гладiаторъ въ агонiи, онъ умираетъ.

И однако Руссо, съ его страстными обращенiями къ матерямъ, съ его общественнымъ договоромъ, съ его прославленiями природы, даже дикой жизни въ природѣ, еще разъ говоримъ мы, прикоснулся къ дѣйствительному мiру, еще разъ боролся, чтобы достигнуть дѣйствительности,- однимъ словомъ исполнялъ функцiю пророка для своего времени. Исполнялъ, какъ онъ могъ и какъ могло время... Странно, но сквозь все это уродство, всю эту искаженность и почти безумiе въ самой глубинѣ сердца бѣднаго Руссо свѣтитъ лучъ настоящаго небеснаго пламени. Еще разъ, внѣ атмосферы сухого, насмѣшливаго философизма, скептицизма, зубоскальства, возникаетъ въ душѣ этого человѣка неискоренимое чувство и сознанiе, что жизнь наша истинна, что она не скептицизмъ, теорема или насмѣшка, а фактъ, дѣйствительность, внушающая благоговѣнiе. Природа ниспослала ему такое откровенiе и повелѣла повѣдать о немъ мiру. Онъ повѣдалъ, если не хорошо и ясно, то скверно и темно; во всякомъ случаѣ настолько ясно, насколько онъ могъ. Что означаютъ всѣ эти его заблужденiя и извращенности, даже это воровство лентъ, безцѣльныя и непонятныя скитанiя и бѣдствiя, что означаетъ все это, спрашиваю я, при надлежащемъ пониманiи съ нашей стороны, какъ не мигающее потуханiе огня, какъ не колебанiя человѣка то въ одну, то въ другую сторону, посланнаго на миссiю, для которой онъ оказывается слишкомъ слабымъ, и потому никакъ не можетъ отыскать настоящей тропинки? Странными путями ведетъ Провидѣнiе людей. Необходимо относиться терпимо къ человѣку, надѣяться на него, давать ему возможность еще и еще испытывать, на что онъ способенъ. Пока существуетъ жизнь, существуетъ и надежда у всякаго человѣка.

Что касается литературнаго таланта Руссо, ревностно прославляемаго еще до сихъ поръ среди его соотечественниковъ, то я не могу сказать ничего особеннаго въ его пользу. Его книги, подобно ему самому, запечатлѣны, какъ я выражаюсь, чѣмъ-то нездоровымъ, это - нехорошаго разбора книги. Въ Руссо есть чувственность. Въ соединенiи съ его необычайными умственными дарованiями, она создаетъ роскошныя, до извѣстной степени привлекательныя картины; но это не настоящiя поэтическiя картины, не бѣлый солнечный свѣтъ, а что-то оперное, румяны своего рода, поддѣльный уборъ. Такая искусственность стала послѣ Руссо явленiемъ обыденнымъ или вѣрнѣе даже всеобщимъ среди французовъ. Сталь, Сенъ-Пьеръ страдаютъ также ею до извѣстной степени, но въ особенности вся современная поразительно изступленная "литература отчаянiя". Эти румяны ничего однако не говорятъ о настоящемъ цвѣтѣ лица. Посмотрите на Шекспира, Гете, даже на Вальтеръ-Скотта. Тотъ, кто хотя разъ заглядывалъ въ нихъ, знаетъ разницу между истиной и поддѣлкой подъ истину и сумѣетъ всегда отличить одно отъ другого.

На примѣрѣ Джонсона мы видѣли, какъ много добраго можетъ сдѣлать для людей пророкъ, несмотря на всякаго рода неблагопрiятныя условiя и дезорганизацiю. На примѣрѣ-же Руссо мы можемъ наблюдать наоборотъ, какой страшной массой зла при такой дезорганизацiи можетъ сопровождаться добро. Въ историческомъ отношенiи Руссо представляетъ собою самое поучительное зрѣлище. Загнанный на чердаки Парижа и предоставленный тамъ своимъ угрюмымъ спутникамъ, собственнымъ мыслямъ и нуждамъ, кидаемый изъ стороны въ сторону, разбитый, ожесточенный до полнаго изступленiя, онъ глубоко почувствовалъ, что ни мiръ, ни законъ мiра не друзья ему. Не слѣдовало, если только это было возможно, ставить его въ открыто враждебныя отношенiя съ мiромъ. Его могли забросить на чердакъ, могли смѣяться надъ нимъ, какъ надъ манiакомъ, предоставить его тамъ голодной смерти, точно дикаго звѣря въ клѣткѣ, но ему не могли помѣшать воспламенить весь мiръ: французская революцiя нашла въ Руссо своего евангелиста. Его полубезумныя разсужденiя относительно бѣдствiй цивилизованной жизни и прелестей дикой жизни сравнительно съ цивилизованной и т.п. много содѣйствовали возникновенiю всеобщаго безумiя, охватившаго всю Францiю. Конечно, вы совершенно въ правѣ спросить, что-же могъ мiръ, правители мiра сдѣлать съ такимъ человѣкомъ? Трудно сказать, что могли правители мiра сдѣлать съ нимъ. Но что онъ могъ сдѣлать съ ними, это, къ несчастiю, показала сама дѣйствительность: - гильотинировать громадное множество ихъ! Но о Руссо на этотъ разъ довольно.

Странное зрѣлище представляетъ появленiе героя въ образѣ Роберта Бöрнса среди искусственныхъ картонныхъ фигуръ и лицъ поблекшаго, невѣрующаго, не живущаго непосредственной жизнью восемнадцатаго вѣка. Онъ прожурчалъ точно небольшой родникъ въ скалистыхъ, пустынныхъ мѣстахъ, промелькнулъ, точно внезапное сiянiе неба подъ искусственнымъ куполомъ! Люди не знали, что думать о немъ. Они приняли его за увеселительный фейерверкъ: увы, онъ самъ допустилъ подобное отношенiе къ себѣ, хотя и боролся полусознательно, какъ-бы въ ужасѣ смерти... Быть можетъ, никто другой въ мiрѣ не встрѣчалъ со стороны людей такого лживаго прiема. Еще разъ разыгралась подъ солнцемъ въ высшей степени гибельная драма жизни.

Вамъ всѣмъ извѣстна по истинѣ трагическая жизнь Бöрнса. Съ полнымъ правомъ мы можемъ сказать, что если несоотвѣтствiе между занимаемымъ человѣкомъ мѣстомъ и тѣмъ, какого онъ достоинъ, является превратностью судьбы, то не могло быть судьбы болѣе превратной, чѣмъ судьба Бöрнса. Еще разъ среди этихъ второстепенныхъ фигурантовъ восемнадцатаго вѣка, гаеровъ въ большинствѣ случаевъ, появляется исполинскiй оригинальный человѣкъ, одинъ изъ тѣхъ, кто проникаетъ въ вѣчныя глубины, кто занимаетъ мѣсто въ рядут геройскихъ людей. И такой-то человѣкъ былъ рожденъ въ бѣдной айрширской лачугѣ. Эта широкообъемлющая душа, величайшiй человѣкъ изъ всѣхъ своихъ современниковъ-британцевъ явился среди насъ въ образѣ шотландскаго крестьянина съ мозолистыми руками.

Его отецъ, бѣдный работящiй человѣкъ, принимался за разныя дѣла, но ни въ чемъ не имѣлъ успѣха и вѣчно находился въ затруднительныхъ обстоятельствахъ. Управляющiй имѣнiемъ или такъ-называемый въ Шотландiи факторъ имѣлъ обыкновенiе посылать письма своимъ арендаторамъ съ угрозами, "которыя, разсказываетъ Бöрнсъ, доводили всѣхъ насъ до слезъ". Честный отецъ; много работающiй, много страдающiй отецъ; честная героиня - жена его, и эти дѣти, изъ которыхъ одинъ былъ Робертъ! У нихъ не было своего уголка на этой землѣ, столь обширной для другихъ. "Письма управляющаго доводятъ ихъ до слезъ". Представьте себѣ только эту картину! Да, честный отецъ; я всегда говорю о немъ: герой и поэтъ - въ своемъ молчанiи, безъ котораго сынъ никогда не сталъ-бы поэтомъ и героемъ говорящимъ! Школьный учитель Бöрнса, побывавшiй впослѣдствiи въ Лондонѣ и узнавшiй, что такое хорошее общество, говорилъ, что ему никогда ни въ какомъ другомъ обществѣ не приходилось наслаждаться такой прекрасной бесѣдой, какъ у очага этого крестьянина. Но ни его злосчастные "семь акровъ питомника", ни жалкiй клочокъ глинистой фермы, ни все другое, за что онъ брался, чтобы добыть необходимыя средства существованiя, ничто не давалось ему втеченiе всей его жизни, и онъ долженъ былъ постоянно вести жестокую неравную борьбу. И онъ мужественно упорствовалъ, какъ мудрый, преданный, непобѣдимый человѣкъ; онъ молчаливо переносилъ изо-дня въ день массу тяжелыхъ страданiй, велъ борьбу, какъ незримый герой; - никто не писалъ въ газетахъ о его благородствѣ, никто не вотировалъ ему серебряныхъ подносовъ... И однако онъ не погибъ безслѣдно: ничто не погибаетъ. Существуетъ Робертъ, отпрыскъ его и въ дѣйствительности многихъ поколѣнiй такихъ-же людей, какъ онъ.

Такимъ образомъ для Роберта всѣ условiя сложились крайне неблагопрiятно: онъ былъ лишенъ образованiя, бѣденъ и самимъ рожденiемъ своимъ обреченъ на тяжелый физическiй трудъ; онъ даже писалъ, когда пришло время, на мѣстномъ крестьянскомъ нарѣчiи, извѣстномъ только среди незначительной группы населенiя той мѣстности, гдѣ онъ жилъ. Если-бы онъ написалъ даже только то, что онъ написалъ на общелитературномъ англiйскомъ языкѣ, то, я нисколько не сомнѣваюсь, онъ былъ-бы признанъ уже всѣмъ свѣтомъ за одного изъ нашихъ величайшихъ людей или по крайней мѣрѣ за человѣка, который носилъ въ себѣ всѣ задатки истиннаго величiя. Уже одно то, что онъ заставилъ массу читающаго люда освоиться съ грубыми формами своего языка, говоритъ въ его пользу: значитъ въ его рѣчахъ заключается нѣчто, далеко выходящее изъ ряду обыкновеннаго. Онъ завоевалъ себѣ уже нѣкоторую извѣстность и продолжаетъ все больше и больше завоевывать ее во всѣхъ частяхъ обширнаго англо-саксонскаго мiра: повсюду, гдѣ раздается англiйская рѣчь, начинаютъ понимать, что однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ саксонцевъ въ восемнадцатомъ вѣкѣ былъ айрширскiй крестьянинъ, по имени Робертъ Бöрнсъ. Да, скажу я, онъ также высѣченъ изъ настоящаго саксонскаго камня: крѣпкiй, какъ скала Гарца, онъ прочно сидитъ своими корнями въ глубинахъ мiра,- какъ скала, и однако онъ таитъ въ себѣ источники жизненной мягкости! Дикiй и бурный вихрь страсти и силы дремлетъ спокойно въ его сердцѣ, и въ немъ раздается такая чудная небесная мелодiя. Передъ вами благородная, грубая неподдѣльность, простая крестьянская, открытая; простота настоящей силы, съ ея огнемъ-молнiею, съ мягкой, росистой жалостью, точно древнескандинавскiй Торъ, этотъ крестьянинъ-богъ!

Братъ Бöрнса, Гильбертъ, человѣкъ, обладавшiй недюженнымъ здравымъ смысломъ и большими достоинствами, разсказывалъ мнѣ, что Робертъ въ дни своей юности, какъ тяжелы они ни были, отличался крайне веселымъ нравомъ: онъ былъ товарищемъ въ безконечныхъ проказахъ, любилъ посмѣяться и притомъ смѣялся всегда умно и сердечно; въ особенности прелестны были его разговоры между дѣломъ, когда онъ, раздевшись, рѣзалъ торфъ въ болотѣ и т.п.; впослѣдствiи онъ былъ уже не тотъ. Я вполнѣ вѣрю словамъ Гильберта. Эта веселость, лежащая въ основанiи всего ("fond gaillard", какъ выражался старый маркизъ Мирабо, этотъ основной элементъ солнца и жизни, въ соединенiи съ другими глубокими и серьезными достоинствами Бöрнса, представляетъ одну изъ самыхъ привлекательныхъ характерныхъ чертъ его. Въ немъ таился громадный запасъ надежды; несмотря на свою трагическую жизнь, онъ вовсе не былъ мрачнымъ человѣкомъ. Онъ мужественно отряхиваетъ съ себя свои печали и побѣдоносно шагаетъ черезъ нихъ. Онъ точно левъ, "стряхивающiй капли росы съ своей гривы"; точно быстро скачущая лошадь, которая смѣется надъ ударомъ пики. Но развѣ подобнаго рода надежда, веселость не проистекаетъ на самомъ дѣлѣ изъ теплой, благородной любви, изъ любви, которая есть первоисточникъ всего остального по отношенiю ко всякому человѣку безразлично?

Вамъ покажется, быть можетъ, страннымъ, что я назвалъ Бöрнса самымъ одареннымъ британцемъ восемнадцатаго вѣка; однако я вѣрю, что настаетъ уже время, когда подобное утвержденiе можно дѣлать, не рискуя особенно сильно. Его произведенiя, все, что онъ сдѣлалъ при указанныхъ мною тяжелыхъ условiяхъ, представляетъ лишь ничтожную долю его самого. Профессоръ Стюартъ замѣтилъ весьма справедливо,- и это замѣчанiе остается вѣрнымъ относительно всякаго заслуживающаго вниманiя поэта,- что его поэзiя представляетъ собою проявленiе не какой-либо частной способности, а вообще оригинальнаго, сильнаго отъ природы ума, вылившагося въ такой именно формѣ. О талантѣ Бöрнса, посколько онъ обнаружился въ бесѣдѣ, разсказываютъ всѣ, кому только приходилось слышать его хотя разъ. Это былъ въ высшей степени разностороннiй талантъ, начиная съ самыхъ изящныхъ выраженiй благовоспитанности до самаго пламеннаго огня страстной рѣчи; шумные потоки веселья, нѣжные вздохи страсти, лаконическая выразительность, ясный проникающiй взглядъ,- все было въ немъ. Остроумныя лэди восхваляютъ его, какъ человѣка, отъ рѣчей котораго "они не чувствовали подъ собою ногъ". Все это прекрасно; но еще прекраснѣе то, что разсказываетъ Локгартъ и на что я указывалъ уже не одинъ разъ, а именно,- какъ слуги и конюхи на постоялыхъ дворахъ подымались съ постелей и сходились толпами, чтобы также послушать его. Слуги и конюхи: они тоже были люди, и онъ вѣдь былъ человѣкъ! Я много слышалъ разсказовъ относительно неотразимой увлекательности его бесѣдъ; но самое лучшее, что мнѣ когда-либо приходилось слышать на этотъ счетъ, я узналъ въ прошедшемъ году отъ одного почтеннаго человѣка, находившагося впродолженiи долгаго времени въ близкихъ отношенiяхъ съ Бöрнсомъ, а именно, что рѣчь Бöрнса была всегда содержательна: она всегда заключала въ себѣ что-нибудь! "Онъ говорилъ скорѣе мало, чѣмъ много, разсказывалъ мнѣ почтенный старый человѣкъ; онъ больше молчалъ въ раннюю пору своей жизни, какъ-бы чувствуя, что онъ находится въ обществѣ лицъ, которыя выше его, и если онъ начиналъ говорить, то всегда только для того, чтобы пролить новый свѣтъ на вопросъ". Я не знаю, почему это люди говорятъ обыкновенно совершенно по инымъ побужденiямъ... Но обратите вниманiе на его могучую и сильную во всѣхъ отношенiяхъ душу, на его здоровую крѣпость, на его грубую прямоту, проницательность, благородную отвагу и мужество, и вы согласитесь, что врядъ-ли мы можемъ указать на другого, лучше одареннаго человѣка.

Мнѣ иногда кажется, что изъ всѣхъ великихъ людей восемнадцатаго вѣка Бöрнсъ, повидимому, болѣе всего походитъ на Мирабо. Конечно они сильно отличаются другъ отъ друга по своему внѣшнему обличiю, но загляните къ каждому изъ нихъ въ душу: здѣсь - одна и та-же дюжая, толстовыйная сила, какъ души, такъ и тѣла; сила, покоящаяся въ обоихъ случаяхъ на томъ, что старый маркизъ назвалъ fond gaillard. По своему воспитанiю, натурѣ, а также и нацiональности Мирабо отличается гораздо большею шумливостью; это - бурливый, безпрестанно стремящiйся впередъ, безпокойный человѣкъ. Но характернѣйшую черту Мирабо составляетъ въ сущности та же правдивость и то же горячее чувство, та же сила истинной проницательности, то же превосходство умственнаго зрѣнiя. То, что онъ скажетъ, стоитъ всегда запомнить: это - лучъ, бросаемый изъ глубины внутренняго созерцанiя на тотъ или другой предметъ. Такъ именно говорили оба они - и Бöрнсъ, и Мирабо; у обоихъ ихъ - однѣ и тѣже бѣшенныя страсти; но въ томъ и другомъ онѣ могутъ проявляться и какъ самыя нѣжныя благородныя чувства. Остроумiе, неудержимый смѣхъ, энергiя, прямота, искренность, все это мы находимъ, какъ въ одномъ, такъ и въ другомъ. Нельзя также сказать, чтобы они были не сходны, какъ извѣстные типы. Бöрнсъ также могъ-бы управлять, дебатировать въ нацiональныхъ собранiяхъ, заниматься политикою, какъ могли-бы это сдѣлать далеко не многiе другiе. Увы, мужество, которое по необходимости должно было проявляться во взятiи съ боя занимавшихся контрабандою шкунъ на сольуэнскихъ лиманахъ, въ молчанiи передъ массой тяжелыхъ явленiй, когда человѣкомъ овладѣвала одна невыразимая ярость и доброе слово было вовсе немыслимо; - это мужество могло-бы также громко ревѣть противъ руководителей церемонiи де Брезе и т.п., и дать себя почувствовать ощутительнымъ для всѣхъ образомъ, управляя королевствами, руководя направленiемъ цѣлыхъ навѣки памятныхъ эпохъ! Но онѣ сказали ему укоризненно, онѣ, его власти предержащiя, сказали и написали ему: "Вы рождены для чернаго труда, а не для мысли". Намъ нѣтъ никакого дѣла до вашей мыслительной способности, величайшей въ нашей странѣ; ваше дѣло - вымѣривать бочки пива; для этого только вы намъ и нужны. Весьма характерныя слова; они заслуживаютъ упоминанiя, хотя мы знаемъ, какъ и что слѣдуетъ отвѣтить на нихъ. Какъ будто мысль, сила мышленiя, не представляетъ во всѣ времена, во всѣхъ мѣстахъ и положенiяхъ именно то, что нужно мiру! Фатальный человѣкъ,- не является-ли всегда не мыслящимъ человѣкомъ, человѣкомъ, который не можетъ мыслить и видѣть, а можетъ только идти ощупью, галлюцинировать и видѣть природу вещей, надъ которыми онъ трудится, въ ложномъ свѣтѣ? Онъ видитъ ее въ ложномъ свѣтѣ, онъ не понимаетъ ея, какъ мы говоримъ; онъ принимаетъ ее за одно, тогда какъ она - другое, и она оставляетъ его стоять, подобно сущей пустотѣ! Таковъ фатальный человѣкъ, несказано фатальный, разъ судьба ставитъ его въ первые ряды человѣчества. - "Зачѣмъ сожалѣть объ этомъ?" говорятъ нѣкоторые: "сила плачевнымъ образомъ не находитъ себѣ приложенiя въ своей сферѣ; изстари это оказывалось такъ". Несомнѣнно, и тѣмъ хуже для сферы, отвѣчу я. Сожалѣнiя мало помогутъ дѣлу; установленiе истины - вотъ что только можетъ помочь. Надъ Европой только что разразилась французская революцiя и, несмотря на это, она не испытывала никакой нужды въ Бöрнсѣ; онъ нуженъ былъ ей развѣ только для вымѣриванiя бочекъ,- это фактъ, которому я, съ своей стороны, не могу радоваться.

Отличительную особенность Бöрнса, какъ великаго человѣка, повторяемъ еще разъ, составляетъ его искренность, искренность, какъ въ поэзiи, такъ и въ жизни. Въ пѣснѣ, которую онъ поетъ, нѣтъ фантастическихъ вымысловъ; она касается всѣми осязаемыхъ, реальныхъ предметовъ; главное достоинство этой пѣсни, какъ и всѣхъ его произведенiй, какъ и его жизни вообще,- истина. Жизнь Бöрнса мы можемъ характеризовать, какъ воплощенiе великой трагической искренности. Это - въ своемъ родѣ дикая искренность, но не жестокая, далеко нѣтъ, искренность необузданная, вступающая безъ всякаго прикрытiя въ рукопашный бой съ сущностью вещей. Въ этомъ смыслѣ всѣ великiе люди отличаются нѣкотораго рода дикостью.

Поклоненiе героямъ: сопоставьте Одина и Бöрнса! Положимъ, что относительно писателей также нельзя сказать, чтобы они не составляли извѣстнаго рода культа героевъ: но какой странный характеръ принялъ теперь этотъ культъ! Слуги и конюхи съ постоялыхъ дворовъ, которые протискивались поближе къ двери и жадно подхватывали всякое слово Бöрнса, безсознательно воздавали должную дань поклоненiю героическому. Джонсонъ имѣлъ своего Босуэля въ качествѣ поклонника. Руссо имѣлъ довольно много поклонниковъ; принцы приходили посмотрѣть на него, посмотрѣть, какъ жилъ онъ на низкомъ чердакѣ; вельможи и красавицы отдавали должную дань уваженiя бѣдному лунатику. Лично для него создавалось такимъ образомъ самое чудовищное противорѣчiе: двѣ стороны его жизни никакъ не могли быть приведены въ гармонiю. Съ одной стороны онъ сидитъ за столомъ у вельможъ, обѣдаетъ съ ними, а съ другой принужденъ заниматься перепиской нотъ, чтобы выработать необходимыя средства существованiя. Онъ не могъ даже добыть себѣ достаточно нотъ для переписки. "Благодаря только обѣдамъ на сторонѣ, говорилъ онъ, я избѣгаю риска умереть дома отъ голодной смерти". Положенiе, бросающее также свѣтъ въ высшей степени подозрительный и на его почитателей! Если по поклоненiю героямъ, смотря по тому, какими достоинствами и недостатками отличается оно, мы должны судить вообще о жизни цѣлаго поколѣнiя, то можемъ-ли мы поставить особенно высоко такого рода поклоненiе? И однако наши герои-писатели поучаютъ, управляютъ, являются вождями, пастырями, являются тѣмъ, что предоставляю вамъ самимъ называть, какъ угодно. И этому нельзя никоимъ образомъ помѣшать: нѣтъ такого средства. Мiръ долженъ повиноваться тому, кто мыслитъ и обладаетъ достаточно проницательнымъ зрѣнiемъ. Мiръ можетъ измѣнять форму своего поклоненiя, онъ можетъ сдѣлать изъ героя или благословенное непреходящее сiянiе лѣтняго солнца, или неблагословенный мрачный ураганъ и громъ - съ неизмѣримо громадной разницей для самого себя въ мыслѣ послѣдствiй въ одномъ и другомъ случаѣ. Форма, правда, крайне измѣнчива; но сущности, самаго факта не можетъ измѣнить никакая земная сила. Сiянiе свѣта или молнiя во мракѣ; мiръ можетъ выбирать то или другое. И дѣло не въ томъ, называемъ-ли мы какого-нибудь Одина богомъ, пророкомъ, пастыремъ или какъ-либо иначе, а въ томъ - вѣримъ-ли мы слову, которое онъ возвѣщаетъ намъ; въ этомъ все. Если слово его истинное слово, мы должны повѣрить ему, а увѣровавъ, должны осуществить его. Какое имя мы дадимъ при этомъ или какую встрѣчу уготоваемъ человѣку и его слову, это касается главнымъ образомъ насъ самихъ. Оно, это слово, эта новая истина, новое, болѣе глубокое раскрытiе тайны вселенной представляетъ, по своей сущности, во-истину вѣсть, ниспосылаемую намъ свыше; она должна привести мiръ въ повиновенiе себѣ, и она приведетъ.

Въ заключенiе скажу нѣсколько словъ о замѣчательнѣйшемъ въ жизни Бöрнса эпизодѣ: о его поѣздкѣ въ Эдинбургъ. Я думаю, что его поведенiе въ Эдинбургѣ представляетъ лучшее оставленное имъ свидѣтельство достоинства и неподдѣльнаго мужества, какiе были присущи ему. Едва-ли болѣе тяжкiя испытанiя (если мы вникнемъ въ дѣло) могли выпасть на долю одного человѣка. Все это случилось такъ внезапно. Весь великосвѣтскiй львизмъ (Lionism), который губитъ безчисленное множество людей, ничто по сравненiю съ необычайнымъ успѣхомъ Бöрнса. Представьте себѣ, что Наполеонъ сразу, минуя всякiя градацiи, изъ артиллерiйскаго поручика сталъ бы королемъ; таковъ именно былъ успѣхъ Бöрнса въ великосвѣтскомъ обществѣ. Ему минуло всего лишь 27 лѣтъ, когда онъ принужденъ былъ бросить свое пахарство и искать спасенiя въ Вестъ-Индiи, чтобы избѣжать позора тюрьмы. Вы видите передъ собою разореннаго крестьянина, потерявшаго даже свои семь фунтовъ заработной платы въ годъ; но черезъ мѣсяцъ онъ уже среди блестящаго, изящнаго высшаго общества, водитъ подъ руку къ обѣденному столу усыпанныхъ бриллiантами герцогинь; на него устремлены глаза всѣхъ! Невзгоды жизни съ трудомъ переносятся людьми; но на одного человѣка, способнаго противостоять счастью, приходится цѣлая сотня способныхъ противостоять несчастiю. Меня крайне поражаетъ, какъ Бöрнсъ отнесся къ своему необычайному успѣху; едва-ли можно указать другого человѣка, который подвергался-бы когда-либо такимъ безпощаднымъ испытанiямъ и при этомъ забывался-бы такъ мало. Онъ сохраняетъ все свое спокойствiе, нисколько не поражается, не смущается, не становится напыщеннымъ; онъ не испытываетъ ни неловкости, ни аффектацiи; онъ чувствуетъ, что онъ и здѣсь человѣкъ, все тотъ-же Робертъ Бöрнсъ, что "рангъ - это только штемпель гинеи", что извѣстность - всего лишь свѣтъ отъ свѣчи, показывающiй, каковъ человѣкъ... Тогда какъ обыкновенно подобная извѣстность быстро портитъ человѣка; превращаетъ его въ злополучный надутый вѣтромъ мѣхъ, который въ концѣ концовъ лопается,- человѣкъ превращается въ "мертваго льва",- въ нѣчто худшее, чѣмъ "живой песъ", и уже для него, какъ нѣкто сказалъ, "не существуетъ воскресенiя тѣла"! Бöрнсъ поистинѣ удивителенъ въ этомъ случаѣ.

Но къ сожалѣнiю, какъ я замѣтилъ въ другомъ мѣстѣ, эти охотники на львовъ стали гибелью и смертью для Бöрнса: они отравили ему жизнь и сдѣлали ее несносной. Они собирались толпами на его фермѣ, постоянно отвлекали его, мѣшали ему заниматься дѣломъ; для нихъ не существовало пространства, и они вездѣ находили его. Ему не давали позабыть объ успѣхѣ въ великосвѣтскомъ обществѣ, хотя онъ искренне желалъ этого. Бöрнсъ испытываетъ досаду, чувствуетъ себя несчастнымъ, дѣлаетъ ошибки; мiръ становится для него все болѣе и болѣе пустыннымъ; здоровье, характеръ, душевный покой - все изнашивается, и затѣмъ онъ остается въ одиночествѣ. Грустно подумать обо всемъ этомъ! Эти люди приходили только, чтобы посмотрѣть на него; они не питали къ нему ни симпатiи, ни ненависти. Они приходили, чтобъ доставить себѣ маленькое развлеченiе; и жизнь героя размѣнивалась на ихъ удовольствiя!

Рихтеръ разсказываетъ, что на островѣ Суматрѣ существуетъ особая порода жуковъ-свѣтляковъ: ихъ насаживаютъ на острiе и они освѣщаютъ путь въ ночную пору. Лица, пользующiяся извѣстнымъ положенiемъ, могутъ путешествовать такимъ образомъ при достаточно прiятномъ мерцанiи свѣта, что не мало веселитъ ихъ сердца. Великая честь свѣтлякамъ! Но...

Бесѣда шестая. Герой, какъ вождь. Кромвель. Наполеонъ. Современный революцiонаризмъ

Теперь мы переходимъ къ послѣдней формѣ героизма: къ герою въ образѣ вождя. Человѣкъ, который становится повелителемъ другихъ людей, волѣ котораго всѣ другiя воли покорно предоставляютъ себя, подчиняются и находятъ въ этомъ свое благополучiе, такого человѣка мы можемъ считать по сущей истинѣ величайшимъ изъ великихъ. Онъ практически, на дѣлѣ, воплощаетъ въ себѣ всѣ разнообразныя формы героизма: пастыря, учителя, вообще всякаго рода земныя и духовныя достоинства, какiя только мы можемъ себѣ вообразить въ человѣкѣ; воплощаетъ, чтобы такимъ образомъ повелѣвать людьми, давать имъ постоянныя практическiя наставленiя, указывать ежедневно и ежечасно, что они должны дѣлать. Такого человѣка называютъ Rex, правитель, Roi; англiйское слово еще лучше выражаетъ значенiе, присущее ему: King, Konning, что означаетъ Canning [To can - мочь], человѣкъ способный.

Вопросъ о правителѣ неизбѣжно вызываетъ массу связанныхъ съ нимъ мыслей, затрагиваетъ вопросы, глубокiе, спорные и дѣйствительно неисчерпаемые; но мы въ настоящую минуту безусловно принуждены воздержаться отъ какого-бы то ни было обсужденiя большинства ихъ. Бöркъ говоритъ, что гласное разбирательство посредствомъ суда присяжныхъ составляетъ, быть можетъ, душу правительства; что законодательство, администрацiя, парламентскiе дебаты и все прочее направляется въ сущности къ тому, "чтобы посадить на скамью присяжныхъ двѣнадцать безпристрастныхъ судей". Я-же, опираясь на еще болѣе солидное основанiе, скажу, что всѣ соцiальные процессы, какiе только вы можете наблюдать въ человѣчествѣ, ведутъ къ одной цѣли - достигаютъ ли они ея или нѣтъ, это другой вопросъ - а именно: открыть своего Ableman'a (способнаго человѣка) и облечь его символами способности: величiемъ, почитанiемъ, какъ достойнѣйшаго [Въ подлинникѣ стоитъ: worship (worth-ship); это мѣсто весьма характерно для карлейлевскаго почитанiя героевъ, но, къ сожалѣнiю, его нельзя передать также наглядно по-русски. Въ корнѣ англiйскаго слова worship (поклоненiе, почитанiе) заключается уже прямое указанiе, что человѣкъ поклоняется тому, что онъ считаетъ достойнымъ, что онъ избираетъ, какъ предметъ своего поклоненiя; тогда какъ въ русскомъ языкѣ слово поклоненiе ассоцiируется скорѣе съ представленiемъ о пресмыкающемся положенiи человѣка. Французскiй переводчикъ перевелъ worship (worth-ship) прямо - election (élite) - избранiе (избранный). Но такимъ образомъ теряется связь даннаго выраженiя съ основнымъ понятiемъ всей книги о "почитанiи" героевъ и пропадаетъ, такъ сказать, вся сила карлейлевскаго выраженiя: обнажая корень слова, Карлейль раскрываетъ передъ нами сразу и всю сущность предмета, о которомъ говоритъ.], саномъ короля, властелина или чѣмъ вамъ угодно, лишь-бы онъ имѣлъ дѣйствительную возможность руководить людьми соотвѣтственно своей способности. Избирательныя рѣчи, парламентскiя предложенiя, билли о реформахъ, французскiя революцiи, все стремится въ сущности къ указанной мною цѣли или въ противномъ случаѣ представляется совершенно безсмысленнымъ. Отыщите человѣка самаго способнаго въ данной странѣ, поставьте его такъ высоко, какъ только можете, неизмѣнно чтите его и вы получите вполнѣ совершенное правительство, и никакой баллотировочный ящикъ, парламентское краснорѣчiе, голосованiе, конституцiонное учрежденiе, никакая вообще механика не можетъ уже улучшить положенiе такой страны ни на одну iоту. Она находится въ совершенномъ состоянiи; она представляетъ собою идеальную страну. Способнѣйшiй человѣкъ, это означаетъ также - самый искреннiй, справедливый, самый благородный человѣкъ; то, что онъ указываетъ намъ дѣлать, является всегда самымъ мудрымъ, самымъ надлежащимъ дѣломъ, до какого только мы можемъ додуматься какимъ-бы то ни было образомъ и гдѣ-бы то ни было,- обязательнымъ дѣломъ, которое мы должны дѣлать, пуская въ ходъ всѣ зависящiя отъ насъ средства, съ открытой довѣрчивостью и признательностью къ своему руководителю, нисколько не сомнѣваясь въ немъ! Наши дѣла и наша жизнь, насколько вообще правительство можетъ регулировать ихъ, оказались-бы тогда вполнѣ упорядоченными; это былъ-бы идеалъ конституцiй.

Но, увы, мы очень хорошо знаемъ, что идеалы никогда въ полной мѣрѣ не осуществляются въ дѣйствительности. Идеалы всегда должны оставаться на нѣкоторомъ довольно значительномъ разстоянiи; и намъ приходится довольствоваться извѣстнымъ приближенiемъ къ нимъ и быть признательными за то! Пусть человѣкъ, какъ выражается Шиллеръ, не измѣряетъ уныло аршиномъ совершенства жалкаго мiра реальности. Мы не признаемъ такого человѣка за мудраго, мы считаемъ его за болѣзненнаго, вѣчно брюзжащаго, глупаго человѣка. Но, съ другой стороны, не слѣдуетъ никогда забывать, что идеалы должны существовать; что если мы вовсе не будемъ къ нимъ приближаться, то все погибнетъ! Несомнѣнно такъ! Самый искусный каменьщикъ не можетъ вывести стѣны совершенно вертикально, это математически невозможно; онъ удовлетворяется извѣстною степенью приближенiя къ вертикальности, и какъ хорошiй каменьщикъ, понимающiй, что онъ долженъ-же когда-нибудь покончить съ своею работою, оставляетъ ее въ такомъ видѣ. Но что выйдетъ, если онъ позволитъ себѣ слишкомъ много отступить отъ вертикальнаго направленiя; въ особенности если онъ заброситъ совсѣмъ свой отвѣсъ и ватерпасъ и станетъ беззаботно класть кирпичъ на кирпичъ, какъ они подвертываются ему подъ руку! Подобный каменьщикъ, я полагаю, становится на опасный путь. Онъ забываетъ о себѣ; но законъ тяготѣнiя не забываетъ дѣйствовать,- и вотъ работникъ и стѣна, возводимая имъ, превращаются въ безпорядочную кучу развалинъ!

Такова въ сущности исторiя всѣхъ возстанiй, французскихъ революцiй, соцiальныхъ взрывовъ въ древнiя и новыя времена. Во главѣ дѣла оказывается слишкомъ не способный человѣкъ, слишкомъ лишенный благородства, мужества, слишкомъ безтолковый человѣкъ! Люди какъ-будто забываютъ, что существуетъ извѣстное правило или своего рода естественная необходимость, чтобы мѣсто это занималъ способный человѣкъ. Кирпичъ долженъ лежать на кирпичѣ, насколько это возможно и необходимо. Неумѣлая поддѣлка способности соединяется неизбѣжно съ шарлатанствомъ во всякаго рода дѣлахъ управленiя, дѣла остаются неупорядоченными и общество приходитъ въ броженiе отъ безчисленныхъ упущенiй, нуждъ и бѣдствiй: миллiоны несчастныхъ протягиваютъ руки, чтобы получить должную поддержку, какъ въ матерiальной, такъ и въ духовной жизни, а ея нѣтъ. Законъ тяготѣнiя дѣйствуетъ; дѣйствуютъ всѣ законы природы; несчастные миллiоны разражаются санкюлотизмомъ или какимъ-либо другимъ безумiемъ: кирпичи разсыпаются, каменьщики ниспровергаются и лежатъ поверженные въ фатальномъ хаосѣ!

Цѣлыя груды злополучныхъ фолiантовъ были исписаны сто лѣтъ и больше тому назадъ относительно незыблемости извѣстныхъ государственныхъ формъ; никто теперь не читаетъ ихъ, и они превращаются въ прахъ по нашимъ публичнымъ библiотекамъ. Мы далеки отъ мысли нарушить мирный процессъ ихъ исчезновенiя съ лица земли, совершающiйся тамъ, въ этихъ книгохранилищахъ, безобидно для всѣхъ! Но въ то же время, дабы весь этотъ непомѣрный мусоръ не исчезъ, не оставивъ по себѣ даже слѣда, я долженъ сказать, что онъ заключаетъ въ себѣ, если только мы заглянемъ въ самую суть дѣла, дѣйствительно нѣчто истинное, нѣчто цѣнное, и для насъ, какъ и для всѣхъ вообще людей, важно сохранить это истинное навсегда. Что дѣлать намъ съ заключающимися разсужденiями о властителяхъ и присущей имъ непогрѣшимости,- что дѣлать намъ съ подобными разсужденiями, какъ не оставить ихъ гнить въ безмолвiи публичныхъ книгохранилищъ? Но вмѣстѣ съ тѣмъ я утверждаю - и такъ именно, думается мнѣ, эти люди понимали свое "божественное право",- что они, какъ и всѣ человѣческiе авторитеты и вообще всякiя отношенiя, какiя люди, Богомъ сотворенные, устанавливаютъ между собою, отмѣчаются дѣйствительно печатью или Божественнаго права, или дьявольскаго безправiя. То или другое! Ибо это совершенная ложь, будто-бы, какъ поучалъ предыдущiй скептическiй вѣкъ, нашъ мiръ есть паровая машина. Существуетъ Богъ въ мiрѣ и божественная санкцiя должна таиться въ нѣдрахъ всякаго управленiя и повиновенiя, лежать въ основѣ всѣхъ моральныхъ дѣлъ людскихъ. Нѣтъ дѣла, связаннаго болѣе тѣсно съ нравственностью, чѣмъ дѣло управленiя и повиновенiя. Горе тому, кто требуетъ повиновенiя, когда не слѣдуетъ; горе тому, кто не повинуется, когда слѣдуетъ! Таковъ божественный законъ, говорю я, каковы бы ни были законы, писанные на пергаментѣ: въ основѣ всякаго требованiя, обращеннаго человѣкомъ къ человѣку, лежитъ божественное право или иначе дьявольское безправiе.

Каждому изъ насъ слѣдовало бы посерьезнѣе подумать объ этомъ; повсюду въ жизни намъ приходится имѣть дѣло съ указываемымъ мною фактомъ, который въ искренней преданности и истинномъ величiи находитъ себѣ высочайшее выраженiе. Наше время глубоко заблуждается, полагая, будто бы все движется эгоистическими интересами, при помощи пружинъ и рычаговъ алчущаго плутовства, короче сказать, будто бы въ союзѣ людей нѣтъ ровно ничего божественнаго; я нахожу, что подобное заблужденiе заслуживаетъ большаго презрѣнiя, какъ бы оно ни было естественно для вѣка невѣрiя, чѣмъ признанiе "непогрѣшимости" за людьми, именующими себя высшими авторитетами. Я утверждаю: укажите мнѣ истиннаго Konning'a, или способнаго человѣка, и окажется, что онъ имѣетъ божественное право надо мною. Исцѣленiе, котораго такъ жадно ищетъ нашъ болѣзненный вѣкъ, зависитъ именно отъ того, знаемъ ли мы сколько-нибудь удовлетворительно, какъ найти такого человѣка, и склонны ли будутъ всѣ люди признать его божественное право, разъ онъ будетъ найденъ! Истинный Konning, какъ руководитель практической жизни, всегда представляетъ собою до извѣстной степени также и первосвященника, руководителя духовной жизни, которая опредѣляетъ собою въ дѣйствительности всѣ дѣла практическiя. Поэтому справедлива также мысль, что король есть глава церкви. Но мы не станемъ перебирать всю эту полемическую матерiю, ставшую уже достоянiемъ минувшихъ вѣковъ; пусть она спокойно почиваетъ въ своихъ переплетныхъ оправах!..

Конечно по истинѣ ужасное положенiе - стоять передъ необходимостью отыскать своего способнаго человѣка и не знать, какъ это сдѣлать! Въ такомъ именно печальномъ положенiи находится нашъ мiръ въ настоящее время. Мы переживаемъ собственно критическiй перiодъ, который затянулся ужъ слишкомъ долго. Каменьщикъ, переставшiй сообразоваться съ показанiями отвѣса и закономъ тяготѣнiя, упалъ, а вмѣстѣ съ нимъ рухнула стѣна, разсыпались кирпичи, и все это представляетъ теперь, какъ видимъ, груду развалинъ! Но не французская революцiя ознаменовала начало всеобщаго разрушенiя; она, мы можемъ надѣяться, представляетъ скорѣе конецъ его. Начало же слѣдуетъ искать за три вѣка ранѣе, въ реформацiи Лютера. Католическая церковь, продолжавшая все еще именовать себя христiанскою, стала ложью и въ своихъ наглыхъ притязанiяхъ дошла до того, что прощала людямъ грѣхи за металлъ, перечеканенный въ деньги, и совершала много еще другихъ злополучныхъ дѣянiй, которыхъ по вѣчной истинѣ природы она не должна была совершать тогда. Вотъ въ чемъ кроется органическiй недугъ. Разъ была нарушена внутренняя правда, все внѣшнее стало больше и больше проникаться неправдою. Вѣра замерла и исчезла; повсюду воцарилось сомнѣнiе и безвѣрiе. Каменьщикъ швырнулъ прочь свой свинцовый отвѣсъ. Онъ сказалъ себѣ: "Что такое тяготѣнiе? Вѣдь вотъ кирпичъ лежитъ на кирпичѣ!" Увы, развѣ не звучитъ до сихъ поръ для многихъ изъ насъ какъ-то странно всякое утвержденiе, что дѣламъ людей, созданныхъ Богомъ, присуща правда Божья, что человѣческая дѣятельность вовсе не какое-то кривлянiе, "средство", дипломатiя и право не знаю еще что!

Между словами Лютера: "Вы, самозванные папы, вы вовсе не представляете собою отца въ Богѣ; вы - химера, которую я не знаю, какъ назвать благопристойнымъ образомъ",- словами, произнесенными въ началѣ движенiя въ силу роковой необходимости, и восклицанiями "Aux armes!" ["Къ оружiю!".- Ф.З.], поднявшимися вокругъ Камилла Демулена въ Палероялѣ, когда народъ возсталъ противъ всевозможнаго рода химеръ,- я нахожу прямую историческую преемственность. Этотъ ужасный полуадскiй возгласъ "Aux armes!" былъ тѣмъ-же историческимъ дѣломъ. Еще разъ раздался голосъ, дававшiй знать, что жизнь - не призракъ, а дѣйствительность, что Божiй мiръ - не "средство" и дипломатiя! Адскiй возгласъ; да, потому что иного не хотѣли слышать; ни небесный, ни земной, и потому - адскiй! Пустота, неискренность должны сгинуть; должна наступить наконецъ хоть какая нибудь искренность. Мы должны возвратиться къ истинѣ, чего-бы это ни стоило... [... будетъ ли это означать царство террора, ужасы французской революцiи или что-либо еще.] Да, въ этомъ есть истина, какъ я сказалъ: истина, объятая огнемъ преисподней, такъ какъ иначе ее не желали получить...

[Среди многихъ людей въ Англiи и въ другихъ мѣстахъ бытуетъ теорiя, о томъ что въ тѣ дни французскiй народъ словно сошелъ съ ума, что французская революцiя была совершенно безумнымъ дѣломъ, временнымъ превращенiем Францiи и большихъ частей мiра въ подобiе Бедлама. Это событiе дѣйствительно разразилось и бушевало, но было безумiем и безсмыслицей, которыя сейчасъ благополучно отошли въ область мечтанiй и грезъ! Для такихъ пребывающихъ въ блаженномъ покоѣ мыслителей три iюльскихъ дня 1830 г. должны были показаться поразительным явленiемъ. Французы снова возстали съ огнестрѣльнымъ оружiемъ въ рукахъ, съ смертоубiйствомъ, стрѣляя и сами поражаемые пулями, чтобы снова совершить эту же самую безумную французскую революцiю! Сыновья и внуки тѣхъ самыхъ людей, кажется, не бросаютъ свое предпрiятiе, не отрекаются отъ него; они доведутъ его до конца, предпочтутъ скорѣе погибнуть, но завершатъ его! Для мыслителей, построившихъ свою систему взглядовъ на этомъ аргументѣ "безумiя", ничто не можетъ быть болѣе тревожнымъ. Говорятъ, бѣдный Нибуръ, прусскiй профессоръ и историкъ, былъ совершенно разбитъ этими событiями, заболѣлъ, если только въ это можно повѣрить, и умеръ из-за этихъ трехъ дней! Опредѣленно его смерть не была слишкомъ героической: лишь чуть лучше смерти Расина, умершаго из-за того, что Людовикъ XIV однажды сурово на него посмотрѣлъ. Мiръ выдержалъ не одну катастрофу въ свое время; слѣдуетъ надѣяться, что он устоитъ и послѣ трехъ iюльскихъ дней, и даже послѣ нихъ продолжитъ вращаться вокругъ своей оси! Три дня провозгласили всѣмъ смертнымъ, что старая французская революцiя, хотя она и можетъ показаться безумiемъ, была не кратковременнымъ торжествомъ бедлама, а подлиннымъ произведенiемъ земли, на которой мы всѣ живемъ; что она была поистинѣ фактомъ, и мiръ въ цѣломъ хорошо сдѣлаетъ, если будетъ относиться къ ней именно такъ.

И дѣйствительно, безъ французской революцiи совсѣмъ не понятно, что вообще дѣлать въ такое время какъ наше. Для насъ французская революцiя выглядитъ какъ мрачнейшая скала для потерпѣвшихъ крушенiе мореплавателей въ мiрѣ, гдѣ есть только зыбкое море и волны.] Французская революцiя, это - настоящiй, хотя и ужасный, апокалипсисъ для того изолгавшагося, поблекшаго, искусственнаго времени; апокалипсисъ, свидѣтельствующiй еще разъ, что природа - сверхъ-естественна; что если она не божественная, то дьявольская; что кажущееся не есть дѣйствительное; что кажущееся обязательно должно уступить мѣсто дѣйствительному, или иначе мiръ подложитъ подъ него огонь, сожжетъ и превратитъ его въ то, что оно есть на самомъ дѣлѣ: въ ничто! Всякимъ правдоподобностямъ насталъ конецъ, пустой рутинѣ насталъ конецъ; многому насталъ конецъ... И вотъ все это было возвѣщено людямъ во всеуслышанiе подобно трубному звуку въ день страшнаго суда. Изучите-же по возможности скорѣе этотъ апокалипсисъ и вы станете мудрѣйшими людьми. Пройдутъ многочисленныя поколѣнiя съ омраченнымъ сознанiемъ, прежде чѣмъ онъ будетъ понятъ надлежащимъ образомъ, однако миръ невозможенъ, пока это не свершится! Серьезный человѣкъ, окруженный какъ всегда массой противорѣчiй, можетъ теперь терпѣливо ожидать, терпѣливо дѣлать свое дѣло. Смертный приговоръ всему недѣйствительному всегда и прежде былъ написанъ на небесахъ; но теперь этотъ смертный приговоръ объявленъ на землѣ: вотъ что онъ можетъ видѣть въ настоящее время своими глазами. И конечно, сказалъ бы я, обращаясь къ другой сторонѣ вопроса, такой человѣкъ, убѣждаясь съ какими трудностями приходится имѣть дѣло въ данномъ случаѣ и какъ быстро, страшно быстро во всѣхъ странахъ даетъ себя знать неумолимое требованiе разрѣшить ихъ,- легко можетъ найти себѣ иной, болѣе подходящiй трудъ, чѣмъ работа въ настоящiй моментъ въ сферѣ санкюлотизма!

На мой взглядъ "поклоненiе героямъ" при такихъ обстоятельствахъ является фактомъ несказанно цѣннымъ, фактомъ самымъ утѣшительнымъ, на какой только можно указать въ настоящее время. Онъ поддерживаетъ и укрѣпляетъ вѣчную надежду человѣчества на упорядоченiе дѣлъ мiра сего. Если бы погибли всѣ традицiи, всѣ организацiи, вѣры, общества, какiя только человѣкъ создавалъ когда-либо, почитанiе героевъ все-таки осталось бы. Увѣренность въ томъ, что существуютъ герои, ниспосылаемые въ нашъ мiръ, наша способность почитать ихъ, необходимость, которую мы испытываемъ въ этомъ отношенiи - все это сiяетъ подобно полярной звѣздѣ сквозь густыя облака дыма, пыли, всевозможнаго разрушенiя и пламени.

Почитанiе героевъ,- какъ странно звучали бы эти слова для дѣятелей и борцовъ французской революцiи! Они, повидимому, отрицали всякое уваженiе къ великимъ людямъ, всякую надежду, вѣру, даже желанiе, чтобы великiе люди появились снова въ нашемъ мiрѣ. Природа, обращенная въ "машину", казалась какъ бы истощенной; она отказывалась производить великихъ людей. Если такъ, то я ей сказалъ бы: пусть она въ такомъ случаѣ откажется вовсе отъ дѣла, ибо мы не можемъ жить безъ великихъ людей. Но я вовсе не намѣренъ входить здѣсь въ разбирательство и споры по поводу извѣстнаго девиза "свобода и равенство", по поводу вѣры, что, разъ великихъ и мудрыхъ людей не существуетъ, слѣдуетъ удовлетвориться шаблонной несмѣтной толпой глупыхъ маленькихъ людей. Такова была естественная вѣра въ ту пору и при тѣхъ обстоятельствахъ. "Свобода и равенство,- прочь всякiе авторитеты! Разъ почитанiе героевъ, признанiе подобныхъ авторитетовъ, оказалось ложнымъ,- поклоненiе вообще есть ложь; не надо никакого поклоненiя болѣе! Мы извѣдали такiя поддѣлки; мы не хотимъ теперь ничему вѣрить. На рынкѣ обращалось слишкомъ много низкопробной монеты, и всѣ убѣдились теперь, что золота не существуетъ болѣе и что даже мы можемъ обойтись совершенно свободно безъ всякаго золота!" Подобныя мысли я нахожу между прочимъ въ раздававшихся тогда повсемѣстно крикахъ о свободѣ и равенствѣ, и считаю ихъ весьма естественными, при наличности существовавшихъ въ ту пору условiй.

И однако все это движенiе представляетъ конечно всего лишь переходъ отъ лжи къ истинѣ. Если мы вздумаемъ разсматривать его, какъ полную истину, то оно превратится въ совершенную ложь; будучи продуктомъ полнаго скептическаго ослѣпленiя, оно является всего лишь простымъ усилiемъ проникнуть въ дѣйствительность. Почитанiе героевъ существуетъ всегда и повсюду: не въ одной только лойальности выражается оно; оно сказывается какъ въ преклоненiи передъ божествомъ, такъ и въ самыхъ мелочныхъ фактахъ практической жизни. Простой "поклонъ", если только онъ не пустая гримаса, которую лучше въ такомъ случаѣ не продѣлывать вовсе, есть также поклоненiе герою,- признанiе, что здѣсь въ лицѣ нашего брата мы привѣтствуемъ нѣчто божественное, что всякiй сотворенный человѣкъ какъ говоритъ Новалисъ, есть "откровенiе во плоти". Люди, придумавшiе всѣ эти изящные реверансы, дѣлающiе жизнь благородной, были несомнѣнно также поэтами. Учтивость - вовсе не ложь и не гримаса, и нѣтъ никакой надобности, чтобы она становилась тѣмъ или другимъ. И лойальность, даже религiозное поклоненiе до сихъ поръ еще возможны; нѣтъ скажу больше, они до сихъ поръ еще неизбѣжны.

Далѣе, не вправѣ-ли мы утверждать, что хотя многiе изъ нашихъ позднѣйшихъ героевъ дѣйствовали собственно какъ революцiонеры, тѣмъ не менѣе всякiй человѣкъ, всякiй неподдѣльно искреннiй человѣкъ по своей натуре - сынъ порядка, а не безпорядка? Работать на пользу революцiи для искренняго человѣка составляетъ поистинѣ трагическое положенiе. Онъ становится какъ бы анархистомъ; и дѣйствительно прискорбная атмосфера анархiи окутываетъ каждый его шагъ, между тѣмъ какъ онъ относится къ анархiи безусловно непрiязненно и ненавидитъ ее отъ всей души. Его миссiя, какъ миссiя всякаго человѣка - порядокъ. Человѣкъ существуетъ для того, чтобы превратить все безпорядочное, хаотическое въ упорядоченное, урегулированное. Онъ - миссiонеръ порядка. Дѣйствительно, развѣ человѣческiй трудъ въ этомъ мiрѣ служитъ не на пользу созиданию порядка? Плотникъ беретъ обрубокъ дерева; онъ придаетъ ему форму, обтесываетъ его съ четырехъ сторонъ, приспособляетъ къ извѣстной цѣли и для извѣстнаго употребленiя. Мы всѣ - врожденные враги безпорядка: для всѣхъ насъ тяжело вмѣшиваться въ дѣло ниспроверженiя установленныхъ порядковъ, въ дѣло разрушенiя; для великаго же человѣка, который еще болѣе человѣкъ чѣмъ мы, и вдвое тяжелѣе того.

Итакъ, всякое человѣческое дѣло, въ томъ числѣ и безумнѣйшiй французскiй санкюлотизмъ, служитъ въ дѣйствительности и долженъ служить на пользу порядка. Между этими санкюлотами, говорю я, не найдется человѣка, который въ самомъ пылу неистоваго безумiя не преслѣдовалъ бы неотступно все-таки идеи порядка. Самымъ фактомъ своей жизни онъ подтверждаетъ это; вѣдь безпорядокъ есть разложенiе, смерть. Всякiй хаосъ неизбѣжно ищетъ своего центра, вокругъ котораго онъ могъ бы вращаться. Пока человѣкъ будетъ человѣкомъ, Кромвели или Наполеоны всегда будутъ неизбѣжнымъ завершенiемъ санкюлотизма. Любопытный фактъ: въ то время, когда почитанiе героевъ представляется каждому дѣломъ, не внушающимъ къ себѣ никакого довѣрiя, оно все-таки возникаетъ и принимаетъ именно такiя формы, которыя могутъ завоевать довѣрiе всѣхъ. Божественное право (сопоставляйте только историческiе факты за большiе перiоды) означаетъ, какъ оказывается, также и божественную силу! Въ то время какъ древнiя ложныя формулы повсюду ниспровергаются и попираются, неожиданно развиваются новыя, настоящiя, несокрушимыя сущности. Въ мятежные годы, когда, повидимому, никнетъ и гибнетъ даже самый королевскiй санъ, Кромвель, Наполеонъ выступаютъ снова, какъ верховные вожди людей. Исторiю ихъ мы и намѣрены разсмотрѣть теперь, какъ нашу послѣднюю фазу героизма. Мы какъ бы возвращаемся снова къ древнимъ временамъ: дѣйствительно на исторiи этихъ двухъ лицъ мы можемъ прослѣдить, какимъ образомъ появлялись нѣкогда короли и возникали королевства.

Немало разныхъ гражданскихъ войнъ пережила въ свое время Англiя: - войны Бѣлой и Алой розы, возстанiе Симона де-Монфора; да, достаточно таки разныхъ войнъ, ничѣмъ впрочемъ особенно не замѣчательныхъ. Но борьба пуританъ получила особенное значенiе, какого ни одна изъ прочихъ войнъ не имѣетъ. Полагаясь на ваше безпристрастiе, которое подскажетъ вамъ то, чего я, за недостаткомъ мѣста, не могу здѣсь высказать, я назову ее новымъ эпизодомъ великой универсальной борьбы, представляющей собою въ сущности всю дѣйствительную исторiю мiра,- борьбы вѣры съ безвѣрiемъ, борьбы людей, имѣющих въ виду реальную сущность вещей, съ людьми, имѣющими въ виду лишь формы и внѣшности. Многие представляютъ себѣ пуританъ какими-то дикими иконоборцами, свирѣпыми отрицателями всякихъ формъ; но справедливѣе было бы считать ихъ ненавистниками неистинныхъ формъ. Мы сумѣемъ, я надѣюсь, отнестись съ одинаковымъ уваженiемъ какъ къ Лооду и его королю, такъ и къ нимъ. Бѣдный Лоодъ представляется мнѣ человѣкомъ слабымъ, рожденнымъ не въ добрый часъ, но не безчестнымъ; скорѣе всего онъ былъ просто несчастнымъ педантомъ, не хуже. Его "грезы" и его суевѣрiя, надъ чѣмъ такъ много потѣшаются, заключаютъ въ себѣ что-то въ своемъ родѣ нѣжное, любящее. Онъ напоминаетъ мнѣ директора колледжа, для котораго все въ мiрѣ исчерпывается формальной стороной, правилами колледжа, и который думаетъ, что въ нихъ именно жизнь и спасенiе мiра. Съ такими-то застывшими, злополучными взглядами онъ оказывается неожиданно во главѣ не какого-нибудь колледжа, а цѣлой нацiи, и ему приходится примирять и регулировать самые запутанные, самые жгучiе человѣческiе интересы! Онъ думаетъ, что люди должны жить по стариннымъ благопристойнымъ регламентамъ; мало того, онъ думаетъ, что все спасенiе ихъ - въ дальнѣйшемъ развитiи и усовершенствованiи этихъ регламентовъ. Какъ человѣкъ слабый, онъ, стремясь къ своей цѣли, дѣлаетъ страшныя усилiя, судорожно цѣпляется за нее, не внимая ни голосу благоразумiя, ни крику сожалѣнiя. Онъ долженъ добиться своего,- его школьники будутъ повиноваться установленнымъ правиламъ колледжа, это главное, и пока онъ не достигнетъ этого, нечего думать о другомъ. Онъ педантъ, родившiйся не въ добрый часъ, какъ я сказалъ. Онъ хотѣлъ бы, чтобы мiръ былъ колледжемъ, устроеннымъ на извѣстный ладъ; но мiръ не былъ колледжемъ. Увы, не слишкомъ-ли жестоко покарала его судьба? Не получилъ-ли онъ страшнаго возмездiя за все зло, какое онъ причинилъ людямъ?

Настаивать на формахъ - дѣло похвальное; религiя и все прочее всегда облекается въ извѣстныя формы. Повсюду оформленный лишь мiръ является обитаемымъ мiромъ. Въ пуританизмѣ я цѣню вовсе не его обнаженную безформенность; напротивъ, я о ней сожалѣю и воздаю должное лишь духу, который сдѣлалъ и самую эту обнаженность неизбѣжной! Всякая сущность облекается въ форму; но бываютъ формы, соотвѣтствующiя сущности, истинныя, и формы, несоотвѣтствующiя, неистинныя. Въ видѣ самаго краткаго опредѣленiя я скажу: формы, которыя наростаютъ вокругъ субстанцiи (понимайте только меня надлежащимъ образомъ), будутъ соотвѣтствовать дѣйствительной природѣ и назначенiю субстанцiи, будутъ истинныя, хорошiя; формы-же, которыми сознательно окружается субстанцiя, будутъ негодными формами. Я предлагаю вамъ подумать объ этомъ. Указанное опредѣленiе даетъ возможность различать истинное отъ ложнаго въ обрядовыхъ формахъ, серьезную то